Леви Тидхар – Центральная станция (страница 20)
– Исмаил, – кивает Ибрагим; мальчик, беззвучно сидевший рядом, быстро и самоуверенно ухмыльнулся, слез с телеги и обошел ее.
– Тяжело! – пожаловался он. Ачимвене поспешил к нему и помог стащить контейнер, и правда очень тяжелый.
Ачимвене глядел на контейнер молча, в предвосхищении.
Он встал на колени рядом. Коснулся контейнера пальцами, отыскал защелки. Медленно поднял крышку. Он смаковал момент, когда на содержимое контейнера прольется свет, когда запах драгоценных и хрупких предметов вырвется, освободившись, и защекочет нос. Ни один аромат в мире не мог сравниться с запахом древней, пожелтевшей бумаги.
Коробка открылась. Ачимвене заглянул внутрь.
Книги. Неудивительно, что коробка так тяжела. Это вес бумаги.
Не бесконечные реки текстов и образов, движущиеся и статичные, не нарративы полной загрузки, в которые можно нырнуть, как говорил Ачимвене на своем устаревшем языке, в сетях; другие именовали это Разговором. У Ачимвене все равно не было к ним доступа. И не книги как украшение, материальные объекты мастеров своего дела – с пергаментными переплетами, золотым тиснением, набранные вручную и стоившие целое состояние.
Нет.
Он смотрел на вещи в коробке: распадающиеся, потрепанные, выцветшие, тонкие, дешевые книжки в мягких обложках. Они пахнут пылью, плесенью, временем. Отдают мочой, табаком, пролитым кофе. Так пахнут вещи, которые
Так пахнет история.
Ачимвене нежно взял книгу и открыл ее, осторожно переворачивая страницы. Бесценно. У него, как часто писали в этих самых книгах, сперло дыхание.
Это же
Всамделишный «Ринго».
На обложке дышащего на ладан покетбука – стрелок с иссушенным лицом на пустынно-красном фоне. Огромными буквами написано «РИНГО», ниже – имя вымышленного автора: Джефф Мак-Намара. Наконец, само название книги из длинной серии вестернов. Эта называлась «По дороге в Канзас-Сити».
Неужто они все такие?
Конечно, никакого Джеффа Мак-Намары никогда не было. Все ивритоязычные вестерны серии «Ринго» вышли под псевдонимами и написаны голодающими молодыми писателями прежнего Тель-Авива; те же самые авторы сочиняли очень похожие истории о космических приключениях, сексуальных похождениях и сентиментальной любви, смотря чего требовали обстоятельства (и карман издателя). Ачимвене аккуратно разрыл недра коробки. Сплошь покетбуки, напечатанные на дешевой, тонкой бумаге из пульпы много веков назад. Как случилось, что они сохранились? Некоторые названия Ачимвене видел только в аукционных каталогах; держать эти книги в руках было сродни чуду. Вот история влюбленной медсестры; дело об убийстве; книга о подвигах солдат на Второй мировой; эротика с такой аляповатой обложкой, что Ачимвене покраснел. Эти книги невозможны, они не имеют права существовать.
– Где ты их
Ибрагим пожал плечами:
– Я вскрыл Тайник Времени.
Ачимвене шумно выдохнул. Тайники Времени: подземные хранилища, построенные во время древней еврейской войны, армированные бетонные бункеры-убежища, этакие пузыри под поверхностью города. Чего Ачимвене не ожидал, так это…
– И таких… много?
Ибрагим улыбнулся.
– Много. – Затем, сжалившись над Ачимвене: – Тайников много, но почти все они недоступны. Когда в ходе строительства находят тайник… собственники зовут меня – они думают, что внутри одно старье. Да и что современным людям делать с этим вот?.. – Он указал на коробку. – Я спас их для тебя. Прочий кипль уже на свалке, других коробок с книгами не было.
– Я заплачу, – сказал Ачимвене. – То есть я что-нибудь придумаю, займу… – Мысль костью застряла в горле (как писали в этих книгах). – Займу у сестры.
Но Ибрагим, к радости и непониманию Ачимвене, с ухмылкой отмахнулся:
– Заплати как обычно. В конце концов, это всего лишь коробка с бумагой. Мне она ничего не стоила, я свою прибыль уже получил. Все ценное, что ты отсюда извлечешь, – твое.
– Но это же драгоценность! – Ачимвене был в шоке. – Коллекционеры дали бы…
Воображение буксовало.
Ибрагим вновь улыбнулся доброй улыбкой.
– Ты единственный коллекционер, которого я знаю. Сможешь заплатить столько, сколько они, по-твоему, стоят?
– Нет, – Ачимвене сбился на шепот.
– Тогда заплати мою цену. – Ибрагим покачал головой, будто пеняя глуповатому другу, и дернул поводья. Терпеливая коняга хлестнула себя хвостом, притопнула, отгоняя мух, и двинулась иноходью. Мальчик Исмаил задержался, глазея на книги.
– Столько древнего хлама в тайниках! – Он развел руки, показывая сколько. – Я там был, я видел! Эти вот… книги?.. – Он неуверенно взглянул на Ачимвене, потом снова замахал руками. – И большие толстые квадратные штуки, эти… телевизии, мы берем из них пластик, и древние пистолеты, горы пистолетов! Но их взяла полиция… Как ты думаешь, почему они вообще все это прятали?
Глаза, впечатляюще зеленые, выдававшие чан-рожденного, смотрели на Ачимвене.
– Столько кипля!
Завершив монолог, мальчик засмеялся и помчался за телегой с юношеским задором.
Ачимвене глядел на телегу, пока та не скрылась за поворотом. С нежностью отца, который берет на руки только что родившегося младенца, он взял коробку с книгами и понес в свою комнатушку.
Жизнь Ачимвене вот-вот изменится, но он этого пока не знает. Остаток утра он провел в радости, внося древние книги в каталог, оберегая их от тления, расставляя на полках. Его приводила в экстаз всякая яркая обложка. Ачимвене брал книги кончиками пальцев, переворачивал страницы осторожно, почтительно. На Центральной много вер, однако лишь Ачимвене почитает древние, вышедшие из употребления книги. Ему нравилось думать, что он почитает саму историю.
Таким образом, он провел утро в радости и всего с одним клиентом. Ибо Ачимвене был не одинок в своей… одержимости? Страсти?
Были и другие ему подобные. Обычно мужчины, обычно, как и он, с трещиной в фундаменте личности. Они приходили отовсюду: паломники нерешительно шагали по незнакомым улочкам старого района, добирались до комнатушки Ачимвене, лавки без названия. Вывеска им не нужна. Они просто знают, куда идут.
Раз в месяц появлялся армянский священник из Иерусалима: фанатично искал дешевое чтиво на иврите, столь древнее, что даже Ачимвене не всегда мог поддерживать беседу, – книжки о любви, двадцать-тридцать скрепленных скобками страниц, повести о сионистском пыле и любовной горячке, столь малочисленные, столь ломкие, что их в мире почти и не осталось. Нур, редкая женщина-коллекционер, приезжала из Дамаска раз в год; ее интересовали работы малоизвестного поэта и фантаста Лиора Тироша. Еще был мужчина из Хайфы, собиравший эротику, и мужчина из Галилеи, собиравший детективы.
– Ачимвене!
Ачимвене выпрямился в кресле. Он просидел за столом полчаса, работая на своей гордости и радости, редком экспонате коллекции: настоящей ивритской печатной машинке. Таковы его покой и его побег: когда все спокойно, он восседает за столом с пером в руке – как писали древние, давно исчезнувшие сочинители дешевых книг, – и наслаждается историями о великих подвигах, спасениях и побегах.
– Шалом, Гидеон. – Ачимвене украдкой вздохнул. Гидеон, топтавшийся на пороге, вошел внутрь: согбенный старик с длинными седыми волосами, часто моргающий, с приношением в виде бутылки дешевого арака.
– Стаканы есть?
– Конечно…
Ачимвене нашел два стакана, оба не слишком чистые, выставил их на стол. Гидеон мотнул головой в сторону печатной машинки:
– Опять пишешь?
– Сам знаешь.
Иврит – его родной язык. Когда-то Джонсы были нигерийскими иммигрантами. Говорили, будто они прибыли по рабочим визам и остались. Еще говорили, что они бежали от позабытой гражданской войны, нелегально пересекли границу в Египте и остались. Неважно: Джонсы, как и Чонги, жили на Центральной давным-давно.
Гидеон открыл бутылку, налил обоим.
– Воды? – предложил Ачимвене.
Гидеон покачал головой. Ачимвене вновь вздохнул, а Гидеон поднял стакан с прозрачной жидкостью:
– Лехаим.
Они чокнулись. Ачимвене отпил арака, обжег горло, ноздри защекотал анисовый аромат. Вспомнился шалман сестры. Ачимвене:
–
Он решил, внезапно и с болезненной ясностью, что не расскажет Гидеону об улове. Оставит книги себе, сделает их своей тайной, пусть ненадолго. Может, позднее, когда продаст парочку. Но не сейчас. Пока что книги – его и только его.
Убивая время, они проболтали час или два. В темной комнатке двое преждевременно состарившихся мужчин пили арак и вспоминали книги, найденные и потерянные, и сделки, заключенные и сорвавшиеся. Наконец Гидеон ушел, прикупив незначительный вестерн, как говорят в их кругах, «в хорошем состоянии», иначе говоря, разваливавшийся на части. Ачимвене выдохнул с облегчением – его голова кружилась от арака – и вернулся к печатной машинке. Стукнул в порядке эксперимента по клавише «хе», потом «нун». Начал печатать.
Д.
Девушка.
Девушка попала в беду.
Ее окружала толпа. Возбужденные лица искажались светом факелов. Люди потрясали камнями и мечами. Выкрикивали одно слово, одно имя, как проклятие. Девушка глядела на них, на ее изящном личике проступал испуг.
– Неужели никто меня не спасет? – закричала она. – Какой-нибудь герой…
Ачимвене раздраженно нахмурился: гомон снаружи нарастал, мешая сосредоточиться. Ачимвене прислушался – шум становился все громче, – негодующе охнул, встал и пошел к двери.