Лев Жаков – S.W.A.L.K.E.R. Конец света отменяется! (страница 66)
На веревках мы опустили очень легкий гроб. Собственно, в экзоскелете я мог опустить его один. Пахло сырой землей и глиной – удивительно, ведь я их различал. Выпущенная веревка упала под ноги с не перестававшей меня удивлять скоростью. Священница договорила полагавшееся по обряду. Присутствовавшие – я не знал никого, кроме Ильзы и Кати, – по очереди пожали нам руки и побрели к стоянке. Все было до ужаса буднично.
– Тебе надо вернуться в дом, – не глядя на меня, сказала Ильза.
– Может быть, не стоит?..
– Стоит, – ответила она, с отвращением снимая черную шляпу. – Он просил.
Неподвижные лопасти огромных ветродвигателей сами по себе впечатляющее зрелище. А когда гигантскими белыми столбами уставлена вся долина до самого горизонта – это еще интереснее. Маленький шаттл на электрической тяге словно пробирался через фантастический лес, из которого великаны рубили себе дома. Но их никто не рубил. Когда дельта-полимеры покончили с энергетическими проблемами, ветряки остались стоять: их даже не снесли. Перерабатывать их не имело смысла.
Между ними паслось несколько сотен овец. Розовая шерсть означала, что они модифицированы для получения инсулина – молоко от них сразу же с рободоек поступало на реакторы. Ярлык на сером пони любовно следил за ними. Я отвернулся.
– Не нравится? – поинтересовалась Ильза.
– Нет, и я знаю, что ты скажешь.
Шаттл трясло, мои зубы лязгали, но «Каркасс» почему-то никак с этим не боролся. Мне с трудом удавалось говорить.
– Они же любят свой труд, любят нас и то, как мы к ним относимся. А ты прекрасно сделал тогда свою работу…
– Мы не можем сменить тему?
Ярлыки действительно это любят. Я хорошо сделал свою работу, а тогдашние политики ловко продавили этот закон. «Хочешь работать в этой стране – стань для нее безопасен…» Таких рабов в истории не было ни у кого. Ни бунтов, ни насилия, ни требований. Контракт отработан – нейроприсадка дезактивируется, и бывший Ярлык, со щеки которого удалена цветовая кодировка (ее-то и прозвали ярлыком), возвращается на родину богатым и здоровым, с надежно имплантированной дозой позитивных воспоминаний… Следующая порция будущих исполнителей, к тому времени подросших и готовых занять его место, добровольно и даже радостно выстраивается перед воротами адаптационных центров Самары, Архангельска, Милана, Женевы, Бристоля, Кельна – нет, уже больше не Кельна… Все совершенно гуманно и практично.
Но она не могла пропустить любимую фразу.
– Нечего воротить нос. Ты и такие, как ты, сделали этих животных. – Ильза не смотрела на меня.
– Ну и что ты от меня хочешь? Чтоб я взялся за пересотворение? Поздно, дорогая. Поздно. Ты будешь меня ненавидеть и тогда, когда я это сделаю.
Она не ответила; дорога свернула к дому, и древняя брусчатка принялась вытрясать из меня то, что я считал душой, но тут включились фиксаторы положения головы и едва не свернули мне шею. Шаттл въехал в ворота и остановился у дома.
– Иди, – сказала она.
– А ты? – спросил я.
– Он ни разу не сказал мне, что захочет меня видеть, – глухо ответила она.
Лопотал и позванивал ручей. В листве чирикали и ссорились птицы.
Наверняка Булат лежал на огромном валуне и смотрел, как рыба скользит в потоке. Удить он не любил. Под ногами хрустела трава, кроны старых вязов скрывали солнце, оставляя золотую сеть на земле и стволах. Девятилетнее тело несло меня так легко, как не бывало даже на Поясе. Девяностосемилетнее, подключенное через «Каркасс» к симсерверу, осталось там, наверху.
Катя была права. Моделирование было превосходным; иллюзию создавал мой собственный мозг, собирая ее изо всего, что знал о мире. Поэтому я даже не старался отличить подлинное от неподлинного. Да и зачем?
Тринадцать лет. Худой, исцарапанные коленки, длинные черные волосы и ясные серые глаза – хитрые, улыбчивые, ни единой капельки боли и предсмертного безразличия.
– Пришел… – сказал он и улыбнулся. Я не ответил. Меня трясло. Кошмар может быть и умилителен.
– Ты же мертв, – сказал я. – Помнишь, ты сказал, что не сделаешься призраком. Чего ты испугался? Что это тебе дало? Они даже не плачут над твоей могилой.
Схожу с ума. Разговариваю с проекцией сложной обратной связи.
Булат усмехнулся:
– Когда поживешь в одном теле со смертью, начинаешь думать иначе. Ну, и дети могут приезжать и говорить со мной. Катю ты не знаешь, Аулис завтра приедет сюда. Горя не будет, будет уверенность, что я всегда с ними… Разве плохо?
Подобрав камень, он швырнул его в воду. Я смотрел на всплеск и жемчужную рябь. Над нами парила стрекоза. Умер он до того, как дочь поехала встретить меня.
– Конечно, для них я буду другой. Это я выбрал для нас. Нравится?
Я пожал плечами:
– Именно таким я его и помню. Значит, и ты тоже.
Неуверенная улыбка была именно из тех дней.
– Да, тот самый берег, у Чон-Арыка. Сим выбирает из моей памяти самое яркое, остальное заполняешь ты… Помнишь, как Марик…
– Тогда никакой точности нет. Все размыто. «Твое» и «мое» совпасть не могут. Мое к тому же на три года младше.
– Какое это имеет значение? Ты видишь что-то не так?.. Хочешь, потрогай.
Катя сказала мне то же самое в поезде. Но это была отлично сконструированная, медленная и неотвратимая ложь.
– Ты хочешь, чтоб я поверил, что ты мой Булка. Ты хочешь, чтоб я уселся тут с тобой и смотрел на мальков. Но ты просто набор магнитных «да-нет», ты подпрограмма, которая выдает себя за него. Ты всего-навсего подпрограмма в той программе, которая склеивает эту ложь. Процедура, функция. Выключись к чертовой матери!
– Не злись. Я понимаю, ты не можешь в это поверить. Я Булат. Я твой Булка. Все, что было в нашей жизни, все это во мне. А теперь это записано – ныне, присно и вовеки веков. Мой мозг записан целиком. Здесь все мое и навсегда, каждая реакция, каждая эмоция. Я почувствую то же, что мог бы, и рассержусь на то же, на что рассердился бы. Но я знаю, что заплатил за это, и больше не ошибусь. Зато обрадуюсь всему, чему не успел. Здорово, правда?..
– Здорово. Ты просто классная модель. Всем симам сим. Тебя можно включить и выключить, и ты даже не обидишься. Пятимерное фото, очень удобно. Как чучело любимого кота у тети Веры. Ты даже нет лжешь себе, потому что тебя нет.
Холод в животе, тошнота, растущее ощущение нереальности и отчуждения. У кого? У меня-здесь или у меня-наверху-в-скелете? Мне казалось, что я сам превращаюсь в эту проекцию, и на секунды вдруг с ужасом почувствовал, что жду этого.
– Брось, Родик, – он улыбнулся, подперев голову рукой. – Ты хочешь не верить, но не можешь, верно?.. Меня делает все лучшее, что может быть в человеке. Я попросил не кодировать два последних месяца… боли, удушье, отчаяние – ничего приятного. Но я знаю об этом и сострадаю любому, кого убивает болезнь или человек. Меня могли скачать в тело клона, и я вернулся бы в свой мир. Полная идентичность клеточной системы, моих воспоминаний и опыта. Ты и тогда не будешь считать это реальностью?
– А твою душу тоже записали?
– Может быть. Но ведь ты не верил в существование душ?
– Теперь верю. Глядя на то, что получилось из тебя.
Похоже, ему запрограммировали и печаль. Выглядело довольно похоже.
– Души… Удобный словесный трюк, чтоб пояснить непояснимое – нашу личность, наше сходство-несходство… Программа для машины из плоти. Тебе ли не знать, что стоит поменяться двум химическим элементам в твоей крови, и конец твоей личности. Взамен приходит нечто иное, и ты никогда больше не узнаешь, что. Черт подери, да ты же сам строил людей! Ты сделал им простые и мирные души, которые никогда не будут ничем иным. Почему я не могу помириться со своей душой по своему выбору?
– То есть, выбрать себе софт? Это уже…
– Роди, милый, нам уже не выбраться из этой расщелины между старым и новым. Так нас занесло. А у Кати и ее сверстников нет ничего похожего – прежде всего потому, что они уверены, что личность бессмертна, и для всех, а не только для гениев, иммортальных креаторов. Никакого страха смерти. Из-за отсутствия смерти.
– На самом деле они развлекаются в мире мертвых – смерть уже победила и то, что физически не умерло. Они больше не отличат ее от жизни.
– Может быть, мы этого и хотели? Подумай над этим.
– Нет! – крикнул я. – Выпусти меня! Сейчас же!
– Не беспокойся. Ты вернешься к себе. И поверь – я есть я, ты мне нужен, а я нужен тебе.
Он протянул покрытую летним загаром руку с худыми мальчишескими пальцами, отросшими ногтями, каменной пылью на локте. И коснулся меня. Твердо, ласково и тепло.
Страшнее этого в моей жизни была только тьма, ворвавшаяся в мой мозг.
Потом я очнулся в моем теле, охваченном «Каркассом».
– Отпустите меня, – сказал я.
На терминал меня везла Катя.
Она внесла мою сумку на платформу, остановилась рядом и нерешительно поправила сегмент локтевого фиксатора.
– Вы же уверены, что его нет? И никогда не будет? И вам больно?
Возможно, я ошибался, но говорила она так, словно совершила открытие, с которым не могла справиться.
Она же могла приехать к нему, говорить с ним, даже выпить этой радужной дряни. Когда-нибудь они, как в «Гамлете», выйдут на улицу и пойдут в дома, где жили прежде, и к тем, кого на время оставили. Воскрешение грядет. «Может быть, мы этого и хотели», – сказал Булат.
Неужели я заодно с фундаменталистами? Правда, они говорят проще: «Наука сегодня идет с Сатаной». Если Богу все равно, если Вселенная только физическое движение мертвой материи, если мы смертны, то… Ведь Богу не может быть все равно. Или он не Бог.