Лев Жаков – S.W.A.L.K.E.R. Конец света отменяется! (страница 36)
– Хватит! – раздался издалека крик Валерика. – Гаси людоеда!
– Гаси людоеда!!! – взревела толпа и разом подалась вперед.
Дашку страшно сдавили со всех сторон – так, что стало невозможно дышать, мобик выпал из рук и скатился по чужим плечам под ноги, в ребрах хрустнуло, и по всей груди расплылась пульсирующая боль. Даша закричала, но уже не услышала собственного голоса сквозь громовой рев толпы и беспорядочную пальбу из травматиков.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО!
700–800 г мако или другой акулы
1–2 столовые ложки муки
молотый черный перец
соль
2–3 столовых ложки нарезанного маленькими кубиками шпика
1–2 стручка сладкого перца
2 головки репчатого лука
2 столовые ложки маргарина
6 картофелин
0,5 л соуса белого с шампиньонами или соуса молочного с грибами
зелень
Подготовленные куски акулы посыпать солью, перцем, панировать в муке и обжарить на маргарине. Перец стручковый и лук нарезать кольцами и обжарить на шпике. Отварной картофель нарезать кружочками, положить на смазанную жиром сковороду, на него – обжаренные куски акулы, затем – стручковый перец и лук, залить соусом и запечь в жарочном шкафу. При подаче посыпать блюдо мелко нарезанной зеленью петрушки или укропа.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО!
Сергей Игнатьев, Наталья Федина
Мельница для специй
На полке выстроились в ряд маленькие и продолговатые стеклянные баночки, закупоренные потемневшими пробками. Редкий солнечный блик, отразившись от выпуклостей сосуда, играет цветными искрами на заточенном внутри порошке. Колбы с запечатанными джиннами, они прячутся в самом темном углу комнаты, с одной стороны укрытые от солнечных лучей пропыленной портьерой, с другой – массивным выступом дубового комода. Здесь и черная дробь пороха, и снежные кристаллики соли. Ядовито-оранжевый карри и жгучая темно-красная гвоздика. Зеленая мягкость базилика, опаловая загадка имбиря, лиловые оттенки чесночной горечи.
В изгибах крутых стеклянных бедер отражается кухонный интерьер, а внутри скрыты до поры яд и сладость, похоть и боль. Все зависит от дозировки, но опытная рука отмерит щепотки в нужных долях.
Это сродни игре на скрипке, сродни любовным этюдам в раскаленном воздухе спальни. И здесь, и там важную роль исполняют такт и каданс. Шорох снимаемой кожуры напоминает о скользящем по узким коленям шелке, в шипении сковороды – томное ожидание развязки, тающее масло – как испарина на переплетенных телах. Сталь ножа стучит по разделочной доске, дробя ритм экстатического танца. И парко, и душно в кухне, ноздри щекочут волшебные ароматы, слух ласкает таинственная музыка дальних берегов. Специи могут петь.
Специи способны говорить, ты только послушай. У каждой из них свой цвет, своя мелодия, своя история.
И каждый понимает их по-своему.
– Энни, душечка, тебе уже приходилось готовить мясо? – в голосе мисс Спайси звучал подлинный интерес.
– О, Аделина, стыдно признаться, но на кухне от меня мало проку. – Энни, свежая и прелестная как пармская фиалка, залилась нежным румянцем. – Но теперь, когда я стала женой и хозяйкой дома, конечно, научусь. Вот прямо сейчас и начну! Эдвард будет доволен.
– Так я и думала! – мисс Спайси рубанула ножом, ловко разделив луковицу на две половинки. Ее щеки тоже покрывала краска, но этот оттенок розового напоминал, скорее, о пармской ветчине. – Поэтому разделала мясо заранее, новичку такое не по силам. Я решила взять нежирную вырезку – наверняка ты следишь за фигурой. Детка, передай мне еще одну головку.
Энни неловко потянулась к корзинке, из которой торчали золотистые луковые маковки. Одна, самая большая луковица, выскочила из непривычных к кухонному труду рук, весело покатилась по столу и сбила солонку, как кеглю. Зазвенела, опрокинувшись дырчатая крышечка. Белые кристаллики рассыпались по полу. Аккуратно расправив юбку, Энни опустилась на корточки.
– Ой! Говорят, соль рассыпать – к ссоре. Примета плохая.
Аделина, мисс Спайси, колдовавшая над разделочной доской, покосилась на собеседницу через плечо. Поправила ухоженным ногтем дужку очков в тонкой оправе:
– Милочка моя, плохие приметы придумали консерваторы. – Помедлила, сдерживая улыбку, и добавила: – А я всегда голосую за лейбористов. Манеры у этих господ не очень, но они – соль земли.
История первая. Соль,
Цвет – белый
Давят на слух громовые такты заполярного ритма, будто безумные духи Келе барабанят по бубнам человеческими костями, – и скрипят несмазанные полозья, и хрустят по насту унты, и воет ветер, и перекликаются пьяные бегом ездовые собаки. Зрение и обоняние в деле не участвуют – смерзлись заиндевелые ресницы, потерял чувствительность нос, а вкусом завладела морская соль со сладкой нотой талого снега.
Путь по границе небытия, между белым снежным безмолвием и зеленым океанским равнодушием.
Возвращение к жизни – ласковые касания тепла, разливающегося по щекам, щекотка пропахшей псиной шкуры и отблеск огня на войлочных стенах чума.
Огонь костерка играет бликами на ее высоких скулах, маслянисто блестит в черноте раскосых глаз. В резной плошке – дурно пахнущее варево, внезапно заставляющее вспомнить горячий гоголь-моголь из детства, низкое петербургское небо, игрушечную бригантину на одеяле, крики извозчиков за подернутым изморозью окном и хинную горечь после визитов семейного доктора.
Край плошки касается губ, молчаливый приказ гласит: «Пей!»
«Не хватает соли», – хочется сказать ему, когда к языку возвращается чувствительность. «Как тебя зовут?», «Где я?». Мы дрейфовали с туманом по норд-вест-тень-норд, и глыба айсберга врезалась в обшивку, пропорола ее, как нарвал рогом. Подрядчики всегда воруют, а в Адмиралтействе кувшинные рыла, и это так же точно, как то, что белый медведь чует страх, капитан – первый после Бога, а морской дьявол всегда найдет в днище слабое место. «Ты спасла меня?», «Где остальные?», «Как тебя зовут?».
Он пытается говорить жестами, но тело не хочет подчиняться. Она терпеливо укрывает шкурой грудь, расписанную синими узорами татуировки: «Молчи, береги силы».
«Не хватает соли, – шепчет он в бреду, – не хватает». Будто в ответ влажная дорожка пробегает по иссеченной ветрами щеке, минуя рыжую щетину, попадает на непрестанно шевелящиеся губы. И это тот самый вкус – вкус соли.
Она поет ему песню, которой научил ее дед. Слова ее рождаются вместе с мелодией, она поет о том, что он должен поправляться, должен быть здоровым к тому часу, когда за ним придет ее дед, снежный дух Келе.
– Мисс Спайси, а что вы думаете обо всех этих разговорах?
– О каких, детка?
– Ну… Знаете, по поводу конца света…
– Ох, милая! Конец света ведь не повод умереть с голоду? Так что возьми нож, с этой премудростью ты точно справишься, Энни! Сделаем в мясе кармашки – да-да, небольшие прорези ножом – и спрячем в них дольки чеснока. Будет не простое мясо, а с секретом. Вы любите чеснок, дитя, или не выносите его, как все, кто часа не проживет без поцелуев?
– Ах, Аделина! С кем мне целоваться? – Энни засмеялась кокетливо, намекая, что уж ей-то конечно же есть с кем. – Эдвард еще не вернулся из командировки. И представляете, уже два дня не звонит! Я не ревную, не подумайте. В себе я уверена на все сто! Вечером он вернется, но я ни слова не скажу ему в упрек: пусть видит, я не из тех жен, что едят своих мужей поедом.
– Уверена, что сегодня? Тогда я заверну тебе с собой пару ломтей мяса для Эдварда! Оно даже не успеет остыть, пока ты добежишь до дома. Твой муж сегодня будет пахнуть чесноком, я обещаю, девочка моя! Ах, что за ночь вас ждет, что за ночь…
История вторая. Чеснок,
Цвет – лиловый
– В вашем городе есть река?
Девушка обернулась на голос. Незнакомец стоял под проливным дождем, не делая никакой попытки спрятаться. Косые линии резко перечеркивали темный силуэт.
– Идите сюда, – девушка торопливо поманила мужчину под лиловый зонтик, но тот оказался слишком мал, чтобы спрятать столь плечистую фигуру.
Олаву Эйнару Бьорндалену не везло с женщинами.
Много лет назад, встретив Лив, он подумал, что проклятие снято. Она была не такой, как все, – трепетной, уступчивой, покорной. Когда он впервые коснулся ее губ, Лив лишилась чувств – вот какой нежной она была. Настоящая леди, не то что эти современные свиристелки. Олав никогда раньше не церемонился с женщинами, но сейчас решил, что уж с этой-то холодной северной феей все будет по-другому: то самое, главное, произойдет лишь после свадьбы. Лив думала так же. Не нужно было слов: он видел, как она улыбается тихонько, не поднимая лучистых глаз от очередной толстой книги.
Накануне помолвки Лив впервые сама приготовила ужин.
– Дорогая, ты же знаешь, я не ем дома. – Олав был смущен ее порывом.
Но Лив выглядела такой милой и взволнованной! Ее льняные косы отливали серебром, и отказать ей в столь милой прихоти было невозможно.
Бьорндален поднес ложку ко рту, и его тут же вырвало – прямо на крахмальную скатерть, вручную расшитую лиловыми васильками.
– Что это?!
Его крик только начал набирать громкость и не успел достигнуть крещендо, а Лив уже выскользнула за дверь. Она бежала быстро-быстро, усердно перебирая своими маленькими ножками, но ей ни за что было не уйти от Олава. У нее был лишь один козырь: он не знал этого города, а она знала. И не преминула воспользоваться этим преимуществом.