Лев Вершинин – Великий Сатанг (страница 22)
Спустя минуту, посидев, массируя виски, и несколько успокоившись, коммодор сообразил, что последний период рапорта, так долго не шедший на ум, сформировался.
«Таким образом, в силу объективных причин, а равно и вследствие недоброкачественности туземной живой силы эффективность действий отдельного танкового корпуса оказалась ниже предполагаемой».
Поставив число и подпись, Мураками усмехнулся, подумав, что в старые добрые времена после такого рапорта прапрадедушка, вполне вероятно, совершил бы харакири…
Начальник Генштаба не знал, что такое харакири.
Зато у него был зеленый паучок кюй-тюи.
Редкостная честь! Завидная привилегия! В крохотной чернолаковой шкатулке обитало бесценное наследие предков — нежное, изящное, хрупкое, как невинность первого поцелуя на заре. Ни в чем не виня себя, раздав все долги и осчастливив напоследок страстным визитом большинство почтенных супруг, несостоявшийся губернатор Пао-Туна готовился замкнуть цепь благородных предков и слиться в заоблачном единстве с теми, кто некогда пестовал его.
Пожалуй, единственное, что не позволило ему уйти, как повелевала традиция, с первым стоном утренних цикад, был крошечный остаток надежды. Дивизия Тан Татао, въедливого педанта и сухаря Тан Татао, чья родословная оставляла желать много лучшего, а дурной характер вечно портил заседания военной коллегии, вот уже четвертые сутки не подавала вестей. И нельзя было исключать, что упрямый генерал Тан, зарывшийся со своими головорезами-егерями где-то в снежных теснинах, сумеет все же нанести контрудар по ворвавшимся в Барал-Гур бандитам.
Начальник Генштаба, сознавая всю зыбкость таких расчетов, умолчал о них на последней аудиенции, но, никем пока не опровергнутые, они имели право на существование. В конце концов, пятнистых не так уж и много — тысяч тридцать, не более, и не менее трети они положили на подступах к городу, а в дивизии Тан Татао почти восемь тысяч горных стрелков…
Прерывисто всхлипнул радиотелефон.
— Докладываю: мы разбиты, — спокойным, несколько даже скучным тоном сообщила трубка; голос Тан Татао был плебейски скрипуч и занудлив, словно на заурядном разборе полетов после учений. — Докладываю: остатки дивизии отошли в порядке. Прорваться к столице возможности не имеем. В сложившейся ситуации считаю единственно возможным, перегруппировав войска, сражаться до победного конца, согласно заветам предков…
— Благодарю вас, генерал. — Начальник Генштаба был ни на йоту не менее хладнокровен. — Ни на миг не сомневаюсь: вы сделали все, что смогли. Желаю удачи. Прощайте. И, кстати, позвольте признаться, друг мой: я не всегда бывал справедлив к вам.
— Взаимно, мой маршал, взаимно. — Тан Татао, кажется, даже хихикнул не без удовольствия. — Что ж, прощайте. Честь имею!
Вот и связался узел. Надежды рассеялись, как и подобает надеждам. Покачав головой, маршал наполнил узкий тонкостенный бокал игристым вином цвета увядшего ла, приподнял его и отпил несколько глотков.
За Империю. За Владыку. За тебя, старый пень Тан Татао, и за твоих горных егерей!
Пристально поглядел в зеркало: нет ли непорядка в форме? Оглядел золотое шитье новенького белого кителя, недрогнувшей рукой провел по орденам и не спеша направился к алтарю.
Однако же не дошел. Пришлось вернуться: вновь зазвонил телефон, на сей раз — перламутровая вертушка внутридворцовой линии.
— Мой маршал, ваша высокомужественность! — Голос старшего адъютанта, несколько суетливого, но вполне надежного работника, звенел трубами победного оркестра. — Я говорю из приемной Главного Большого Друга! Вам предоставлена отдельная каюта!!!
— Каюта?!
— Так точно, персонально для вас с супругами! А остальные шестнадцать Высших удовлетворятся гамаками в грузовых отсеках!
Адъютант перевел дух и добавил — доверительно, пожалуй, даже несколько фамильярно:
— Даже господин Председатель Кабинета! Вы слышите?!
Не отвечая, маршал повесил трубку. Почти тотчас вертушка зачирикала снова, но начальник Генштаба уже не стал обращать на нее никакого внимания.
Впустить капризного кюй-тюи в ухо оказалось очень не простым делом. Предки со старых портретов одобрительно следили за маршалом…
А перламутровый телефон вопил, верещал, надрывался.
И лишь после тринадцатого безответного гудка коммодор Мураками на том конце провода приказал разъединить связь.
— Я не сомневался, что его превосходительство изберет именно такой путь. Он был настоящим мужчиной и великолепным офицером, полковник…
Старший адъютант покойного начальника Генштаба, высокий мягколицый щеголь, тянулся в струнку, ловя взгляд Главного Большого Друга.
— Ну что ж, идите. Разумеется, каюта его превосходительства остается за его семьей. Вы сможете сопровождать их, полковник?..
Адъютант истово щелкнул каблуками.
— Вольно. Можете идти.
И когда дархаец почти бегом покинул кабинет, коммодор резко развернулся к еще одному собеседнику, намеренно до сих пор не замечаемому.
— Та-ак. А теперь — вы. Скажите, капитан О’Хара, вы вообще понимаете, какую чушь несете?
— Так точно, коммодор.
— Кажется, вы считаете себя лучше своих товарищей?
— Никак нет, коммодор.
— Так в чем же дело, мать вашу так и разэтак?!
— Не могу знать, коммодор!
Руки по швам, глаза не мигают, ответы строго по уставу, не придерешься. Вот ведь что обидно…
— Возможно, вы полагаете, капитан, что все мы — слизняки и трусы, коль скоро покидаем эту дерьмовую планету, а не деремся до конца? Так вот, во-первых: у нас есть приказ! Вам известно, надеюсь, что такое приказ? Во-вторых: это не наша война, вам ясно? И потом: вам известно, что товарищи, которым вы плюете в лицо, будут спать в трюмах?! Мы отдаем каюты девчонкам из гарема этого бессмертного… ублюдка!
Джимми молчал, сержантски тупо тараща глаза.
Для себя он уже решил все. Звери идут в Барал-Гур, и их нельзя пропустить. Если они спокойно прошли по своим же, замостив ими пропасть, то что же будет здесь?.. Ребята, конечно, молодцы, и старина Улли тоже молодчина, и приказ есть приказ, и война, действительно — что уж там! — чужая, и полсотни спасенных девчушек — это совсем, совсем немало… Но — каждому свое.
— Так какого же черта, капитан О’Хара?! — багровея, взревел Мураками… и осекся, встретившись взглядом с подчиненным.
— Простите, сэр. Скорее всего я не прав. Но я все обдумал, сэр.
Узенькие блекло-голубые глаза сощурились до отказа, напомнив внезапно опасную, очень опасную бритву. И было в них сейчас нечто эдакое, трудно определимое: уважение и, кажется, понимание и еще что-то… неужели зависть?
— Тогда… иди, парень. Поступай как знаешь. И да пребудет с тобою Бог.
Когда серебристая волна портьер сомкнулась за вышедшим, тренированный кулак Улингера Мураками сокрушил в синюю пыль антикварную статуэтку Хото-Арджанга, и на фигурных полочках этажерки тоненько зазвенели, откликаясь, срезанные на память храмовые бубенцы…
— Прррррррррроклятие!..
Поистине для императорской гвардии этот смертный день Империи стал днем бессмертной славы. Сдерживая наступающих, восемь тысяч гвардейцев Чертога, беломундирных великанов в квадратных шапках из меха горного кьяу, прикрывали собой посадку на космолеты и потому стояли до последнего.
Андрей не мог доселе представить себе, что эти шакалы способны так сражаться. Вот почему, когда какой-то безумно вопящий сгусток крови, волос и расхристанного тряпья подорвал себя и весь боекомплект смятого дота прямо под днищем «тристасороковки», лейтенант Аршакуни даже не понял поначалу, что же, собственно, произошло.
Лишь оказавшись в гуще резни, по-научному именуемой «рукопашная», он осознал наконец, что случилось невероятное и оранжевые кустарными средствами, без какой бы то ни было артиллерии, вывели из строя тяжелый танк — да так, что не успели сработать хваленые компьютерные системы катапульт…
Видимо, танкистам противопоказано вмешиваться в дела, привычные пехотинцу, потому что Андрей попервоначалу испугался. Впрочем, вокруг и впрямь было страшно — воздух рвался от воя, вычерненного струями дыма. Человеческие клубки хрипели и разматывались на скользком граните Дворцовой площади, и конная статуя Вридармарярлала Миротворца была заляпана только что живым по самый кончик изогнутой сабли.
Передовые каи, ворвавшиеся в центр дворцового комплекса и попытавшиеся с ходу пробиться к царящей над площадью башне, были вмиг испепелены хлесткими струями огнемета. Тот, кто занимал позицию там, на верхних этажах, не рассчитывал уйти живым и был, вне всяких сомнений, очень неплохо натренирован: он не позволял себе промахов. Черные тени в оранжевой корке огня с визгом бежали к переполненным телами бассейнам и, не добежав, рассыпались на глазах.
И тогда с Андреем произошло то, что строго-настрого запрещали инструкции: он увлекся. Нет, не совсем так, но точнее не скажешь. Ведь эти горящие тени были братьями тех, кто сегодня на рассвете спокойно ложился под «тристасороковку», ложился во имя того, чтобы наступила наконец эта минута. И если она наступила, а огнемет все-таки изрыгает пламя, так что: неужели же все жертвы — даром?
Нет! Ничего не было зря!
Далекий Брат Аршакуни в долгу перед павшими братьями.
Борец Аршакуни не посрамит доверия вождя!!!
— Дай-дан-дао-ду!
Хрипло рыча, борец Аршакуни метнулся к башне — зигзагами, умело уворачиваясь от летящих с неба огненных щупалец. Четко, как на показательных соревнованиях, раскидав гвардейцев, он выхватил из мертвых рук раскаленный автомат и рванулся вверх, прыгая по осклизлым ступеням…