Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 164)

Правда, «молодые и прогрессивные», будучи, помимо прочего, очень осторожны, слышать и понимать намеки боялись, опасаясь остаться крайними и требуя твердых гарантий, и Тато — старый, хитрый, очень опытный, зная, с кем имеет дело, не особо волновался. Он вообще знал почти всё, держал руку на пульсе общества, многое видел, а еще больше чувствовал, понимал — и принимал меры, благо исполнять было кому.

«Турецкую» проблему, как мы уже знаем, с помощью агента Фатимы — Ахмеда Догана — удалось купировать. Теперь главной задачей стало перешибить давление Москвы, пытавшейся использовать свое влияние на братские партии, чтобы набрать за их счет побольше козырей в торговле с Западом. И тов. Живков, старик, но далеко не маразматик, пошел ва-банк, в 1987 году огласив «июльскую концепцию» и дав старт «перестройке с болгарской спецификой», куда радикальнее горбачевской.

Это было предельно смело. О лозунге «От управления в интересах народа к самоуправлению народа!» в Кремле еще даже не заикались, а предложение «дать полную свободу мелкому и среднему частному предпринимательству, не затрагивающему самые важные для государства отрасли» и вовсе шло вразрез с указаниями Москвы. Как вспоминал тов. Живков, Горбачев «строго указал: без разрешения — никаких игр с рыночными понятиями, пример должен подать СССР!».

А Тато ослушался. Добавил к набору нудных мантр типа «ускорения, гласности и социализма с человеческим лицом» реально важное. Но — с оговоркой о «недопустимости использовать демократизацию для создания негативистских настроений по отношению к отдельным ценностям, идеалам и социальным завоеваниям социализма». И общество идею приняло.

Развивая наступление, Григор Шопов подключил к делу агента «Бончева» — вольнодумного зоолога Петра Верона, и тот увлек взбаламученные массы идеей спасения города Русе, страдавшего от румынских химических заводов. Уже в феврале 1988-го прошла первая — разумеется, категорически несанкционированная — демонстрация, после чего (ведь власти же против!) тысячи людей увлеклись экологией, а через год возникло и ни от кого не зависимое объединение «Экогласность», резко критиковавшее власти за всё, кроме политики.

И увидел генерал Шопов, что это хорошо. И подтвердил Тато, что да, так держать. И возник «Независимый профсоюз "Подкрепа"» во главе с вольнодумным врачом Константином Тренчевым (агент «Павлов»), призвавший всех, кого не волнует экология, бороться с бездушным бюрократизмом официальных тред-юнионов, не отвлекаясь на всяческую политическую болтовню.

А потом еще и еще — и так далее, вплоть до «Клуба поддержки гласности и перестройки» под руководством самого главного «разрешенного диссидента» страны философа Желю Желева, вроде бы не агента, но мужика явно не совсем от мира сего, в связи с чем 8 октября 1988 года, всего неделю спустя после учреждения Клуба, Димитр Стоянов уведомил тов. Живкова о том, что вокруг паренька начали виться странные иностранцы, а он, «очень склонный слушать похвалы своему таланту», чересчур к ним прислушивается, в связи с чем работу с пареньком следует усилить.

Далее началось, а летом и осенью раскрутилось по полной программе что-то, в тот момент сложно понимаемое. «Невидимая рука дергала за ниточки, — пишет Атанас Коев, — гарантируя осторожным людям возможность показать себя, но при условии, что выступления будут резкими, с политическим оттенком, но тогда никто не мог и представить себе, насколько цинично всё было на самом деле».

Действительно, было время — и мое поколение его слишком хорошо помнит,м— когда само слово «демократия» звучало волшебным заклинанием. В плохое просто не верилось, а если что-то и бросалось в глаза, нежелание видеть реальность всё равно было сильнее. Это уже потом, когда через кровь, обиду и боль началось отрезвление, всплывающие подробности начали изучать более или менее спокойно, и тогда стала проясняться правда.

Правда же заключалась в том, что в Кремле приняли решение валить Тато, который мешал, — и хотя он и так собирался уходить, ни г-на Горбачева, ни г-на Яковлева, ни, главное, Раису Максимовну, которой «противный старик» не нравился, не устраивали потенциальные преемники. Оба они — и тов. Атанасов, и тов. Стоянов — были людьми с определенными принципами. А раз с принципами, пускай даже определенными, — значит, могли начать свою игру, и г-да Горбачевы, принципов отродясь не имевшие, были недовольны, а г-н Яковлев и его кураторы — тем паче. Москве нравились «молодые реформаторы», в идеале — на поводке у Лубянки (и хрен с ним, что не только у Лубянки, как те же тов. Луканов и Младенов). Или — «блаженненькие с интересом» вроде Александра Лилова. И Кремль начал давить.

Собственно, Кремль давил и раньше, еще с 1988-го, в первую очередь саботируя исполнение экономических обязательств, при том что София свои обязательства исполняла скрупулезно, — и это, учитывая специфику односторонней ориентации, очень больно ударяло по сытому и благополучному «живковизму».

Однако запас прочности у «дома, который построил Тошо» был слишком велик, а ждать Москва не хотела. Начали усугублять. Как пишет Костадин Чакыров, помощник Тато, «по всем советским каналам — дипломатическим, разведывательным, через прямые связи между представителями интеллигенции — текла негативная информация об обстановке в Болгарии и о самом Живкове». А советский посол тов. Шарапов, бывший помощник тов. Андропова, унаследованный г-ном Горбачевым, получил очень конкретные задания.

«Подготовка проводилась непосредственно советской дипломатической миссией, — это уже из мемуаров тов. Живкова. — Известные болгарские деятели были "обработаны" и во время посещений Советского Союза. [...] Моя карта была бита. Дискредитация меня и всё дальнейшее, в том числе изоляция и арест, было согласовано с Горбачевым».

Впрочем, до изоляции и ареста было еще далековато, а вот дискредитация шла полным ходом. Летом 1989-го начались манифестации, сперва умеренные, но к сентябрю уже серьезные, и безпека получала данные о том, что агитируют бузить какие-то новые, не из ее кадров люди, имеющие поддержку на самом «верху». А поскольку Григор Шопов не любил чего-то не знать, вскоре безпеке всё стало известно, информация пошла наверх, и 3 сентября на стол генералу легло письмо от генерального секретаря.

Вкратце. Тато просил дать уточнения по некоторым пунктам — а именно по фактам использования служебных обязанностей для личного обогащения, в первую очередь если счета за границей. Особо — относительно Андрея Луканова, негласно контролировавшего венскую фирму «Лотос» и с ведома тов. Младенова отмывавшего некие «черные» деньги через своего брата, посла в Зимбабве. А также — о причастности вице-премьера к негласной продаже «черного» оружия в страны Африки.

«Есть!» — козырнул Григор Шопов, и неделю спустя досье было готово. В принципе, теперь укротить «барчука» проблемы не было, однако оглашение повлекло бы реальные неприятности для Кремля, чья агентура тоже засветилась в «оружейных» сделках, — и тов. Живков просто послал документы в Москву: дескать, не трогайте, и я не трону. При всей невозможности бороться с г-ном Горбачевым Тато считал, что бороться нужно всегда.

В такой ситуации очень важным становилось успешное проведение в Софии Европейской конференции по экологическим вопросам. Тато долго и упорно добивался чести принять этот форум, стремясь показать миру, что в Болгарии всё спокойно. Однако случилось не так.

Несмотря на то что сценарий демонстраций протеста был расписан по пунктам в конторе тов. Шопова, случилось то, чего никто не ожидал. По ходу акций несколько мужчин, которых не знал никто и которых найти потом, даже при том, что фотографии сделали, не удалось, начали бить ментов. Итог: немножко крови, сколько-то побитых, арестованных и вскоре отпущенных, приватное письмо в Москву — дескать, ваши провокаторы опознаны, вязать их при вылете безпека не стала только из вежливости — и очень много крика в западных СМИ о «террористической диктатуре Живкова».

После этого — Москва восприняла намек очень всерьез — появилось «письмо в Политбюро», подписанное Станко Тодоровым, ранее премьером, но в тот момент спикером парламента, очень обиженным на Тато за понижение. Естественно, речь шла об «авторитарных методах управления страной» и «принижении роли Народного собрания».

А вслед затем, 24 октября, появилось еще одно «письмо в Политбюро» (и в ЦК), за подписью Петра Младенова. В нем говорилось о «порочности стиля работы Т. Живкова, его негативных личных качествах» и звучал призыв к руководству партии «безотлагательно заняться этим вопросом, не дожидаясь, пока займется народ». Что интересно, министр иностранных дел утверждал: «Данное письмо является финалом моей долгой борьбы с диктатурой».

В том, что текст заранее согласовали с Москвой, куда тов. Младенов вылетал летом трижды, поболтать с Горбачевым и Шеварднадзе, не сомневался никто. А после того как по приказу тов. Живкова в Бухарест была переслана Чаушеску информация агента «Заря», шоповского человека в Москве, чье имя по сей день неизвестно, предупреждающая друга Николае о «возможной опасности в ноябре или в декабре, сразу после съезда», и в Кремле об этом узнали, колесо закрутилось вовсю.