Правда, ужесточился режим управления: арестовывать начали чаще, отпускать — реже, появились лагеря для «неблагонадежных» и очень неприятные поправки в УК, — но поначалу без всяких признаков «охоты на ведьм». Вообще, для принятия этих мер были реальные основания: вовсю резвились английские и югославские спецслужбы, имевшие в Софии неплохую агентуру среди «правых оранжевых» (и это не говоря об оживлении «красных»). В начале апреля случилась даже попытка переворота, никем, впрочем, не поддержанного и потому выглядевшего скорее фарсом. Особых репрессий после него, несмотря на сложное время, не последовало, и лидер неудавшегося путча, д-р Димитр Михов Димитров, ака[151] «Гемето», успешно (и говорят, не без ведома, если не с помощью Дворца) убежал в Турцию. Вскоре он объявился в Каире, где, под крылышком MI-6, создал Национальный комитет «Свободная и независимая Болгария» с сетью радиостанций, вещавших на Болгарию о том, что «режим Филова» (царя не трогали) надо менять на «правительство единения и спасения», с Рейхом рвать, с сэрами дружить. А британские самолеты время от времени разбрасывали над болгарскими городами и листовки — впрочем, имевшие примерно тот же эффект, что и речи «легальной оппозиции» в парламенте, то есть практически нулевой.
А между тем 6 апреля началась «Десятидневная война» — оккупация вермахтом Югославии, и уже 8 апреля в занятом немцами Скопье собрался всеобщий курултай уцелевших огрызков ВМРО всех направлений, загнанных сербами в глубокое подполье. Участвовали в собрании и коммунисты, учредившие Болгарский акционный комитет, а на следующий день прибыли эмиссары аж из Софии. Вопрос на повестке дня стоял один: что теперь?
Немецкие солдаты на Балканах
Ответы варьировались. Представители Иванушки, только-только прибывшего из Рима в Загреб — столицу отныне «независимой» Хорватии, предлагали независимость Македонии в качестве «второй Болгарии» под прямым протекторатом Рейха. Кто-то стоял за автономию в составе царства. Кто-то — за воссоединение без оговорок. Немцы, приглашенные в качестве почетных гостей, пожимали плечами, давая понять, что как решите, так тому и быть — мол, мы тут люди временные и в политику не лезем. «Необходимо проверить настроения, — записал 11 апреля Филов, — а для этого послать делегацию. Но пусть заявят, что нас устроит только воссоединение».
В итоге чаша весов склонилась в сторону Софии. Решили воссоединяться, при полном одобрении абсолютного большинства населения края — кроме, понятно, сербских чиновников и «осадников». Иванушка на такое решение ответил, что лично не согласен, на царя за 1934-й по-прежнему зол, а потому не вернется. Зато лидер «красных», Методи Шаторов (позывной «Шарло»), к лютому возмущению руководства Коммунистической партии Югославии (КПЮ), объявил о переходе Компартии Македонии в состав БКП, — и тут пошли всякие интересности, о которых, однако, поговорим позже.
А пока что, 19 апреля, 5-я болгарская армия, восторженно приветствуемая населением, вошла на территорию «третьей сестрицы» и отнятых сербами западных окраин, а на следующий день 2-я армия заняла Западную Фракию и Беломорье, еще 13 апреля объявленные Берлином «насильственно отторгнутыми от Болгарии и подлежащими возвращению».
Тут, однако, всё было совсем не так просто, как в Македонии. Вернее, были и цветы, и слезы радости, и вино, но после «размена населением» — вернее, серии депортаций — болгар оказалось хотя и больше, но уже не намного. Эллины, естественно, расценили случившееся как оккупацию, и уже 28 сентября в округе Драма по призыву греческих коммунистов случилось восстание, — продержавшееся, не считая зачисток, менее суток, но ожесточенное.
22 апреля в Вене определилась судьба Македонии. Запад ее, с массой албанского населения, передавался «под опеку Его Величества Виктора-Эммануила, короля Италии и Албании, императора Эфиопии», а всё остальное признавалось «зоной болгарских интересов», с оговоркой: «в соответствии с мнением населения», — и поскольку мнение населения уже прозвучало, Берлин «безусловно признал волю народа».
Правда, с Римом у Софии возникли сложности: Болгария объявила себя еще и «покровителем и гарантом интересов болгарского населения итальянской зоны влияния», оставив за собой право «в будущем вернуться к справедливому решению этого вопроса», против чего Берлин, несмотря на неудовольствие дуче, тоже возражать не стал, но велел вернуться только после войны.
24 апреля добили последние нюансы. По соглашению Клодиус—Попова Рейх получил эксклюзивное право разрабатывать рудные месторождения Македонии, а Болгария обязалась оплатить долги «бывшей Македонской бановины бывшей Югославии» немцам и признала «ограниченный суверенитет своих военных властей в Македонии до полного окончания военных действий», то есть права военной юрисдикции Германии на «освобожденных территориях».
В этот момент политика и царя, мгновенно (отнюдь не официозом) названного Освободителем и Воссоединителем, и его правительства была очень популярна. И удивляться тут нечему. Не сделав ни одного выстрела ни по грекам, ни по югославам, не пролив ни капли крови, сохранив вменяемый уровень жизни, Болгария закрыла все болезненные проблемы, не только вернув утраченное в 1913-м и 1919-м, но и (без оккупации, по просьбе населения!) приняв наконец «третью сестрицу» под родимый кров, а ко всему прочему еще и добившись от Берлина гарантий неучастия в войне.
Причем с точки зрения международного права всё выглядело безукоризненно. Лондон и Вашингтон, разумеется, «второе Воссоединение» не признали, но их позиция (лечь под немецкие танки, «положившись на великодушие Англии и Америки») выглядела, мягко говоря, циничной, а вот позиция царя («Болгария твердо придерживается политики мира, но положение на Балканах от нее не зависит»), наоборот, — здравой и убедительной. Да и Москва, мнение которой для многих в Софии означало многое, получив официальное заявление с формулировкой «руководствуясь польским прецедентом 1939 года...», в середине мая «аргументы болгарского правительства приняла к сведению».
Так что всё было просто замечательно — по крайней мере, на тот момент. Общие снизу доверху настроения лучше всего переданы одним из тогдашних депутатов, спустя несколько лет давшего интервью немецкому журналисту Отто Брегхольцу: «Все мы находились в состоянии опьянения от мысли, что с нами впервые в истории поступили по справедливости, которой мы давно безуспешно добивались. Правда, иногда в нас шевелилось что-то вроде нечистой совести, поскольку мы не завоевали или захватили наши новые земли, а получили их в качестве подарка, что-то вроде тревожного чувства, что однажды прекрасный сон обернется жестоким пробуждением. Но в принципе все мы, от крайних националистов до коммунистов, были довольны результатами, которые нам принес "новый порядок" Гитлера на Балканах, а что касается возможного поражения Рейха, хотя об этом вслух не говорилось, все были уверены, что Его Величество на этот случай имеет контакты с англичанами».
Но наступило 22 июня, и эйфория начала рассеиваться. В войну Рейха с СССР не верили до последнего дня. То есть в «верхах», конечно, многое знали и понимали, но для общества в целом случившееся стало ударом, и очень неприятным. Первоначальные успехи гитлеровцев многих обескуражили, и «лояльная оппозиция» растерялась.
Кто-то сделал вид, что он «в домике», кто-то осторожно поддержал власти, но в основном тему внешней политики свернули и начали критиковать проколы правительства во внутренних вопросах, что не особо поощрялось, но и не запрещалось. Разве что «красные» (10 депутатов) поспешили к трибуне с призывом «не допустить использования своей земли и своих Вооруженных сил для разбойнических целей германского фашизма», но в начале июля их просто лишили мандатов как «провокаторов», а затем, на всякий случай, и «закрыли».
Но это в «верхах». С «низами» было сложнее. «Как в Софии, так и в провинции, — докладывал руководству Никола Гешев, шеф Управления "А", — эта весть[152] воспринята населением как неожиданность и встречена с унынием». Филов, ознакомившись с докладом, уже 24 июня встревоженно занес в дневник: «Это реальность. [...] Наш народ, особенно крестьянские массы, питает наилучшие чувства к русскому народу. [...] Есть убеждение, что многомиллионный русский народ с его необъятной территорией непобедим. [...] Следует признать, что Его Величество был прав...».
Что подразумевается под «прав», в доступном мне отрывке (цитирую по публикации профессора Л. Валиевой) не сказано, но по контексту можно догадаться: несмотря на ошеломляющие успехи вермахта на Восточном фронте в первые месяцы войны, о вступлении в войну в Софии никто даже не заикался.
В целом, чуть забегая вперед, можно сказать, что «соучастие» Болгарии, прозванной «своенравным недосоюзником», в действиях Рейха свелось к поставке консервов, кож и дубленок (в порядке взаиморасчетов), полицейским функциям в ряде районов Сербии (по просьбе правительства Недича) и отправке в район боевых действий санитарного поезда, который, курсируя под флагом нейтральной страны от Ленинграда до Крыма, оказывал помощь всем, кто нуждался.
