Лев Усыскин – Красная лампа. рассказы и повести (страница 1)
Красная лампа
рассказы и повести
Лев Борисович Усыскин
© Лев Борисович Усыскин, 2026
ISBN 978-5-0070-9025-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
МАРКИ
Почтовые марки в моем детстве собирали все. Кажется, не было тогда мальчика, который не отдал бы этому увлечению толику своего времени, когда — небольшую, а когда — затянувшуюся на годы.
Разумеется, таковое поветрие не обошло стороной и меня тоже — и где-то в недрах родительской квартиры до сих пор покоятся эти шесть или семь альбомов большого формата, толстые страницы которых, проложенные папиросной бумагой, заполнены безмолвными рядами зубчатых разноцветных прямоугольничков.
Подумать только: от детских моих игрушек не осталось и следа, исчезли куда-то тогдашние книжки, все до одной, даже обои в комнате переклеивали потом два или три раза — а эти вот свидетели моих школьных лет целы и невредимы, и словно бы ждут чего-то, надеются на что-то такое, чего, я знаю, не будет точно, хранят ради этого, не подвергаясь выцветанию, яркость своих красок и чистоту тонких линий гознаковской графики — словно бы бесполезный, холостой праздник, салют в пустыне, бал, где играет музыка, но куда не допущены танцующие пары.
Или лучше сказать — они и поныне живут в своем собственном мире, диковинном секретном пространстве других измерений, где всё так же скачут антилопы африканских саванн, разводят крылья немыслимых узоров бабочки, и анилиновые орхидеи неутомимо соревнуются друг с другом эротическими изгибами своих обводов (вы, таким образом, видите, что большая часть моей коллекции соответствовала теме «флора и фауна», своей популярностью в те времена уступавшей, по неведомой никому причине, лишь разряду «знаменитые люди», куда обычно сваливали всё подряд и где большинство стаффажа составляли страшномордые революционеры, какие-нибудь деятели международного профсоюзного движения, великие основатели литератур бесписьменных народов и прочий подобный номенклатурно-человеческий шлак. Впрочем, я-то к этой форме идолопоклонства был вполне равнодушен уже и тогда).
Отчетливо помню и обстоятельства, положившие начало моей коллекции. Мне было семь лет, я пошел в первый класс и, как положено в том возрасте, у меня выпадали молочные зубы. Явление это, как всякий помнит, в общем, не из шибко приятных даже само по себе — а тем более в той советской атмосфере всеобщего enforcement’а во благо прогресса. Короче говоря, едва какой-то зуб начинал шататься, все вокруг принимались меня прессовать, желая склонить к досрочному изъятию отторгаемой части тела — якобы для лучшего развития того, что растет ей на смену. Крамольная мысль о том, чтобы предоставить жизни идти собственным своим чередом, была тогдашним образованным взрослым дика и чужда, как чужда микояновской «Книге о вкусной и здоровой пище» идея свежей, не погруженной в ГУЛАГ консервных банок еды…
Итак, зуб знай себе шатался, и родители на этот раз решили удалить его отнюдь не домашним каким-нибудь способом, с помощью ниточки и дверной ручки, а всею мощью системы советского здравоохранения, сиречь, в детской стоматологической поликлинике Выборгского района. Надо отдать им должное, организована операция была безупречно: в ближайший выходной мы всей семьей отправились вроде бы на прогулку в парк Лесотехнической академии и как бы невзначай, попутно зашли в поликлинику, счастливо расположенную, ну надо же, как раз на его краю. Там со мной разобрались прямо в смотровом кабинете, не утруждая операционную: смазали десну каким-то местным анальгетиком, после чего вытянули зуб практически безболезненно и мгновенно. Надо сказать, что и я оказался на высоте: вопреки родительским ожиданиям, проявил чудеса послушания, граничащего едва ли не с полным безразличием к происходящему. Не суетился, не сопротивлялся, не плакал. Видимо, характерная атмосфера поликлиники просто шокировала меня, парализовав волю, — что, собственно, и являлось советским воспитательным идеалом. С тем и вернулись домой.
В общем, случившееся превзошло самые лучшие родительские ожидания, за что меня и решили вознаградить: кажется, день спустя мне был вручен новенький альбом малого формата в коричневой пластиковой обложке, а также прямоугольный целлофановый пакетик, в котором покоились марки в количестве 5 штук — серия «морские млекопитающие СССР» 1971 года: калан, нарвал, тюлень-крылатка, морж и дельфин-белобочка.
С этого все и началось. Не знаю даже, во что я тогда больше влюбился: в сами серебристо-голубые марки или в их временное целлофановое жилище. Помню, эти маленькие аккуратные, приятно шуршащие пакетики еще долго были для меня отдельной, самостоятельной ценностью и отрадой — их накапливалось много, и я воображал, что стану потом использовать их для чего-то очень важного, взрослого, настоящего, стану помещать в них нечто, обладающее высокой ценностью, и передавать другим людям, с которыми у меня установятся серьезные, деловые отношения.
Но вернемся к маркам, вернее, к филателии как таковой — само это слово и все, что с ним связано, я, кажется, узнал в тот же день или, во всяком случае, где-то вблизи того дня — уж это точно. Рассказал мне обо всем отец — собственно, это была именно его идея подарить мне альбом, мама играла здесь пассивную роль. Так вот, отец поведал мне о том, как обращаться с марками, о том, как отклеивать их от конвертов, и о том, в каких случаях этого делать не надо, дабы не испортить коллекционный материал, более ценный, нежели просто марка. Отец рассказал мне о каталоге Yvert, о «Черном пенни» и о командире крейсера «Варяг» Всеволоде Рудневе, чья коллекция, включавшая «Голубой Маврикий», погибла вместе с затопленным кораблем. Отец же подарил мне шестикратную лупу и даже сводил однажды на открытие филателистической выставки, устроенной в световом зале Почтамта (где я тогда оказался впервые). Помню, я с трепетом глядел на эти защищенные стеклом стенды, мимо которых прохаживались серьезные люди в очках, что-то в них внимательно разглядывали, показывали друг другу, делали замечания, не стесняясь открывать свои чувства: когда — восторг с примесью зависти, когда — сарказм, а когда — лишь простое молчаливое понимание, какой-нибудь, выражающий солидарность, кивок головы с одновременным выпячиванием губ. Потом мы отстояли очередь на спецгашение: я сам написал наш домашний адрес на конверте с напечатанной прямо на нем оригинальной маркой, строгая тетя, похожая на кассиршу из нашей «стекляшки», безучастно взяла конверт из моих рук, проштамповала, и я сунул его в установленный тут же почтовый ящик. Дома потом я каждый день спускался на второй этаж проверять почту — пока, наконец, по прошествии недели не получил этот конверт в свои руки вновь: к нестандартному выставочному штемпелю на нем добавились еще два обычных — Выборгского узла связи и нашего родного почтового отделения К-223.
От отца я узнал и про общество филателистов, куда можно будет вступить в восемнадцать лет и где коллекционеры продают и обменивают марки. А пока что можно пополнять свою коллекцию самостоятельно — покупая марки в киосках и на почте за карманные деньги или же выменивая их у таких же, как я, любознательных школьников.
Чем я и занялся, воодушевившись, помимо прочего, еще и прочитанной повестью «Розовая Гвиана» детского писателя Николая Внукова, — кстати сказать, любимого в мои школьные годы, а ныне незаслуженно забытого почему-то.
В общем, коллекционер во мне успешно родился и начал вполне уверенно дышать — вскоре к подаренному «на зубок» альбомчику присоединился второй, потом третий — уже большего формата. И все они так или иначе заполнялись.
Источников поступлений было несколько. Во-первых — подарки. Что-то, конечно, дарили родители, точнее — отец. Что-то — всякие родственники и родительские взрослые друзья, прослышавшие, что «у них мальчик собирает марки» и радостно избавленные благодаря этому от всегдашне мучительных размышлений о том, «что бы их мальчику подарить, раз уж идем к ним в гости». Разумеется, большей частью такие приношения били мимо цели, как и положено для 99% взрослых подарков чужим детям школьного возраста: марки, само собой, покупались первые попавшиеся на глаза, исходя из их взрослых представлений о внешней привлекательности и допустимости денежных трат. Сама мысль о том, что этот мальчик может собирать не все на свете марки, а строго определенные, и что уж текущее-то предложение уличных киосков «Союзпечати» им проработано и без их дилетантского участия, конечно же, была далека от этих взрослых, как вершина Джомолунгмы. В общем, подобные подарки формировали в итоге мой обменный фонд — точнее, его наименее ликвидную часть, оседая там надолго, если не сказать навсегда.
Другим источником пополнения моей коллекции стал одноклассник Петя. Вернее, папа одноклассника Пети. Он был ученым, биофизиком, и всякий раз, когда я оказывался у них дома (обычно после школы, рядом с которой они жили, но иногда и в более позднее время), видел его сидящим за письменным столом. Петя объяснил мне, что папа работает дома, а я никак не мог взять в толк — хорошая это или плохая работа, если на нее почти не надо ходить, но зато она никогда не кончается — ни днем, ни вечером.