Лев Усыскин – Длинный день после детства (страница 10)
– До свиданья, Саша!
Когда я опомнился, она уже удалялась прочь. Я же остался стоять, где стоял, – и не уходил еще долго, гораздо дольше, чем надо бы, чтобы спуститься по лестнице и выйти из подъезда на улицу…
Потом был Новый год с присущими ему несбыточными упованиями, за ним – зимние каникулы, а дальше все вернулось в будничное, повседневное русло. Я выпросил у родителей ключ от почтового ящика и теперь каждое утро, собравшись в школу, проверял его, предвкушая письмо в непривычно-продолговатом иностранном конверте с чередующимися синими и красными ромбиками по всему периметру и большой красивой маркой в правом верхнем углу. Возможно, даже из Германии или другой какой незнакомой мне страны. Наверное, месяц или два ждал я этого письма – затем ворох новых забот и событий захлестнул воображение под завязку, вызволив из этого тягостного ожидания.
Короче, письмá от девочки Гульнары я так и не получил ни тогда, ни позже.
Возможно, оно и к лучшему – не представляю, что бы я ей на это письмо ответил.
Урок английского
Давний апрельский школьный день – полунемое любительское кино, бесплотный след тарахтящего проектора на распятой наволочке…
В духоте шестого урока – одиноким бесформенным темно-синим айсбергом над четвертой партой у окна – чувствовать, как в текстильной броне пиджака потеют подмышки, – глубоко и печально вдохнуть, силясь поймать запах, и, поймав, заерзать на фанерной плоскости стула, немилосердной к ягодицам…
Немало уже изведано, право: если разом закрыть глаза – затем снова открыть широко – затем, пока никто вокруг не видит, зажмурить опять, с силой сомкнув веки, – тогда все поплывет наперекосяк, словно бы становится живым: белая дверь с приколотым двумя кнопками графиком дежурств (две другие давно выпали и выметены вместе с мусором прочь); окна, с осени заклеенные нарезанными вручную полосками пожелтевшей бумаги, из-под которых выбивается уже то тут, то там слежавшаяся почерневшая вата; четыре соседние парты – две спереди и две справа через проход; висящий на стенке рядом с портретом Диккенса красный пластмассовый горшок с чахоточным аспарагусом в железном кашпо, обильно посыпаемый мелом всякий раз, когда кто-то выходит к доске… Кроме того, еще можно легонько надавить на правое веко указательным пальцем – чуть-чуть, не больно – тогда быстро пойдут цветные круги во все стороны: сиреневые, красные, зеленые, оранжевые – как вывески на улице ночью…
…Противный скрип отодвигаемых стульев разом:
– Good afternoon, children…
Пауза, затем – хор нестройных голосов, заученно бурчащих в ответ:
– Good afternoon, Надежда Алексеевна…
– Sit down, please…
Вновь стульями елозят по линолеуму пола: садятся.
– Attention, children!.. Who is absent today? Авдеев?..
– Здесь…
– Аладушкина…
Цветник ангельских голосов, пробивающихся уже день ото дня во взрослый мир, – пробующих себя, срывающихся, уверенных… зачем-то поворачиваешь голову каждый раз, краем глаза успевая заметить похожего на бурундука шального воробушка, залетевшего с той стороны оконной рамы…
– Кушевский Слава…
– Здесь…
– Кушевская Полина…
…интересно, видит ли он нас через двойное стекло?..
– Опарина Марина…
…тогда зачем он сюда прилетел?.. наверное, тепло потому что…
– Павлов… здесь, вижу… Пархоменко…
…или, может, насекомые выползают какие-нибудь… из щелей, там, трещинок разных… муравьи, должно быть, или, там, пауки всякие… хотя рано еще, холодно все же…
…Мысль пульсирует в мозгу, с легкостью охватывая разноголосицу сущностей…
– Родионов… Семенюк… Шаришевский…
Инстинктивно вздрогнув, и с нотками убийственнейшего скепсиса, который и возможен-то лишь в шестнадцать лет от роду:
– Я… тут…
(…с неизбежным подъемом интонации на заключительном гласном…)
– Яковлев Евгений… здесь?.. хорошо…
Звучным, весомым хлопком закрыла журнал, кончиками пальцев взяв за край, кинула его на стол, словно котенка:
– Well… Let us check your homework now…
Зашелестели тетрадями то тут, то там, где-то образовался было родничок разговорчика, но тут же иссяк на третьем слове…
Медленно обвела класс взыскующим взглядом. Замерло.
– Ага, Макаров… давно вас не вызывала… come here, please…
Отпустило. Опять зародились где-то разговорчики, удрученный Макаров, опрокидывая портфель, подымается со своего места, надувая краснеющие щеки, деловито идет к доске, цепко зажав в руке тетрадь.
– Well… проверяем exercise 24…
Вполоборота к классу – юбка выше колен, плотная, на бедрах внатяжку. Красивые ноги.
– …ну, что же вы, Макаров… Как будет past participle от глагола lose?.. не помните?.. кто помнит?.. помогайте… ну?.. Микаэлян?.. хорошо… пишите, Макаров: «He has
Совсем уже сникший Макаров нехотя скребет мелом доску: «he… has… los-t…»
…Кивнула головой, обернулась к классу. Бежевый, в крупную вязку, свитер обтягивает грудь – вязаные ячейки расширяются, становятся прозрачнее: но отсюда не видно… кажется, это называется машинная вязка… натуральная шерсть или синтетика… если синтетика, то заряжается электростатическим электричеством… хрустящие невидимые искры, когда снимает… проскакивают от свитера к рубашке, трещат… потом снимает рубашку, расстегивает мелкие пуговки – там много мелких пуговок таких, да – потом остается лифчик один… тоже бежевый или белый с кружевами, как в кино показывали, – чтобы расстегнуть, она должна вывернуть руки в локтях назад… локти становятся острыми, с ложбинками… было бы даже видно под мышками волосы, если б не выбривала… женщины всегда выбривают волосы под мышками, я знаю – прошлым летом, когда в Лазаревском были, на пляже специально ходил смотреть: одна только была неподбритая, толстая такая, черная баба с золотыми зубами, кукурузу ела постоянно, все вокруг себя загадила…
– …садитесь, Макаров… теперь посмотрим, как вы сделали exercise 21… who is the
volunteer?.. nobody?.. тогда Ситников Николай…
…конечно же, когда лифчик снимает, груди опускаются… если не опускаются, то это эрекция… хотя, нет, эрекция – это когда они встают сами от возбуждения, а так – просто телосложение, но в старости, конечно же, у всех отвислыми становятся все равно…
– …ага… ага… хорошо, Николай… только не drawed, а как будет?.. drawn, правильно…
…а интересно, если б она пришла на урок прямо так… без лифчика и без всего… если б это по программе было положено… один раз хотя бы… сексуальное воспитание учащихся старших классов…
– Так… совершенно верно: «I’ve already posted the letter»… что почему?.. почему «the»
непонятно?.. как почему?.. потому, что определенный артикль… так, внимание, в каких случаях мы употребляем определенный артикль?.. а?.. кто помнит правило?.. совершенно верно, когда говорится о каком-то конкретном письме, о котором нам уже что-то известно… а здесь нам известно или нет?.. как нет? конечно, известно… правильно, из вопроса уже известно… теперь поняли, наконец?.. всем понятно или нет?.. Николай, тебе понятно?.. отлично, тогда двинемся дальше…
…а еще в седьмом классе на рисовании… когда задавали рисовать человечков… Витька рассказывал, у его братана в Академии Художеств на занятиях специально голая натурщица сидит, и все ее рисуют… ей за это деньги платят… Витька говорит, братан обещал даже его с собой взять как-нибудь тоже… хотя врет, наверное, как всегда… а, может, и не врет…
– Well… now open your dictionaries… откройте ваши словарные тетради, запишем новые
слова…
Снова повернулась к доске; взгляд скользит, лаская, вверх – от узкой, филигранной щиколотки, вверх – словно бы охватывая голень, вверх – вверх, замедляясь на бедрах и наконец растекаясь бархатным несмелым объятьем на затянутой в черную юбку, вопрошающей, спелой попке, – ватными дрожащими губами целовал бы и целовал…
…тогда, в седьмом классе, если бы и нам позировал кто-нибудь… с ума бы сошли… тоже по программе, скажем, было бы положено… да… но англичанка не стала бы – не ее предмет… но и не Палитра, конечно же, боже упаси – ее бы все нарисовали как мешок с цементом, это точно (представилось на миг рыхлое, бледное, в синих венозных прожилках тело старой учительницы рисования, носившей на носу большую черную пупырчатую бородавку, представилось, и, в отвращении, тут же стерлось напрочь услужливым воображением) … скорее – из наших девчонок кого-нибудь бы попросили… они в седьмом классе уже были вполне себе… у Светки Голубевой, к примеру, грудь уже тогда что надо – хотя бы и ее, скажем… помню, раньше еще или тогда как раз на физкультуре как-то смотрел, смотрел она стояла у шведской стенки просто так стояла а я смотрел не думая на грудь даже лицо не замечал как будто взглядом ниже просто уперся такое оцепенение просто и все а она сперва не замечала наверное тоже куда-то смотрела я не знаю потом конечно заметила и покраснела но продолжала стоять не уходила потом я уже заметил стало неловко надо что-то сказать но не знал стал придумывать а она ушла раньше. Даже еще думал разговаривать со мной теперь не будет специально подошел на следующей перемене думал проверить думал спрошу что-нибудь как ответит будет ясно обиделась нет стал спрашивать рассмеялась как будто не было ничего…
– Шаришевский, what do you think about?.. о чем вы задумались?..
…тревога, тревога, утопить в сознании только что лелеянное, два быстрых, молнией, взгляда по сторонам – вправо и вправо-вперед, затем уже поднять на учителя полные достоинства раскрытые широко глаза – вроде бы спокойные и внимательные в полной мере: