Лев Успенский – Искатель. 1970. Выпуск №3 (страница 10)
— А если Колесников вернется до ночи?
— Непременно передам, что вы спрашивали его.
Она перевела дух.
«Он жив, это главное. Иначе мне сказали бы о его смерти, а не об этой загадочной командировке. А если по-военному говорить, то был жив на сегодняшнее число, на такой-то час».
…Тишина внезапно разлилась над ночным Севастополем.
Начальник эвакуационного отделения сверился с часами:
— Точно — двадцать четыре ноль-ноль, — сказал он. — Объявляется перерыв до четырех ноль-ноль. Фашисты отправились шляфен. За это время, доктор, вам надлежит все исполнить. Не только закончить погрузку, но и успеть как можно дальше уйти от Севастополя. Таковы здешние порядки.
Транспорт с конвоем должен выйти не позже чем за два часа до рассвета. Это единственный шанс. Подобно кошке у щели, немецкая авиация сторожит выход из гавани.
Такая неправдоподобная тишина разлита вокруг, что даже не верится. Только весной в лунные ночи бывает подобная тишина. Но ведь теперь как раз весна и луна во все небо.
Забежать в штаб еще раз не хватило времени. Неужели же она так и уедет, не повидавшись с Виктором?
Она решила позвонить в штаб с причала:
— Алло! Штаб? Скажите, вернулся лейтенант Колесников?
Но что-то пищало в трубке, щебетало, свистело. Быть может, второпях она назвала не тот номер? Потом в телефонные шумы ворвался начальственный голос, требовавший ускорить высылку на пост номер три каких-то макарон утолщенного образца.
— Пора, доктор! — сказал начальник эвакуационного отделения.
Стиснув зубы, она положила трубку на рычаг…
Расталкивая форштевнем воду, транспорт медленно вытягивается из гавани. Впереди и позади — корабли конвоя. Идут друг за другом, как по ниточке.
Огни погашены, иллюминаторы задраены. Только на мостике гигантским светляком висит картушка компаса под козырьком. Все напряжены предельно, как бы оцепенели в ожидании. Пулеметчики и зенитчики, сидя на своих седлах, глаз не сводят с неба.
И все дальше, все невозвратнее уплывает берег. Издали Севастополь выглядит как груда камней. Лишь кое-где раскачиваются между камнями языки пламени и тлеют уголья.
Спустя час или полтора она снова поднялась на палубу из трюма, где лежали раненые, — всего на несколько минут, чтобы подышать немного свежим воздухом.
Блестки на черной глади переливаются, мерцают. Трудно смотреть на море из-за этих блесток. Щемит глаза, забивает слезой.
Стоя на борту транспорта, согнувшись в три погибели в своей насквозь продуваемой шинелишке, она думала о том, что любила Виктора всегда, и только его, одного его! Любила в Крыму и потом в Москве, вернувшись из Крыма. Любила даже после того, как вышла замуж. Только Виктор был ей нужен. А тот, другой, не нужен.
Но чтобы до конца понять это, понадобились полгода войны и одни сутки пребывания в осажденном Севастополе…
Тлеющих угольев во мраке уже не видно. Впереди неуклюже переваливается с волны на волну один из военных кораблей, охраняющих транспорт. Мерно вздымается и опадает искрящееся ночное море.
До Поти еще так далеко, столько часов пути…
ГЛАВА VII. НЕПОНЯТНЫЙ ЗАПАХ РЕЗЕДЫ
Во сне Колесников услыхал колокола громкого боя. Они звучали все громче и громче.
До смерти не хотелось покидать теплое логово сна. Но колокола не унимались. Он неохотно открыл глаза. Было уже утро. Широко расставив ноги, высился над ним «мертвоголовый», потряхивая связкой ключей.
Колесников вскочил на ноги.
— Не спать дольго! — наставительно сказал тюремщик. — Гулять должен, гулять!
Но Колесников уперся ногами в порог, уцепился за притолоку двери. Это, конечно, ни к чему не привело. Тюремщик позвал: «Ком хир, Альберт! Ком хир, Вилли!» Подбежали двое других «мертвоголовых». После непродолжительной борьбы им удалось оторвать пальцы Колесникова от притолоки.
С силой толкнули его в спину. По инерции он пробежал несколько шагов, споткнулся о порог и кубарем скатился по ступенькам.
Поднявшись с земли, Колесников увидел то, что видел уже вчера: высокие деревья, сирень, громоздившуюся вдоль аллей, безобидные пестренькие цветы. И все это празднично-ярко, выпукло, будто отражается в фарах машины! Нет, не в фарах, а в этих вон шарах на высоких шестах, которые понатыканы всюду.
Пейзаж неподвижен. Даже утреннее солнце выглядит так, будто его приколотили гвоздями к небу над оградой.
Короткое время сад оставался в этом неподвижном положении! Колесников покачнулся, как от толчка в грудь. Ага! Появление его в саду замечено!
Он круто повернулся, взбежал по ступенькам, заколотил кулаками в дверь.
Лицо надзирателя придвинулось к стеклу, он безучастно глянул на Колесникова, даже, кажется, зевнул, и исчез в глубине коридора. Колесников опомнился. Что о нем могут подумать «мертвоголовые»? Как выглядит он со стороны? Это же постыдно — топтаться так перед закрытой дверью! «Не показывать, как мне страшно! Сцепить зубы, сжать кулаки!»
И он сделал это. Неторопливо (но чего стоил ему каждый шаг!) спустился с крыльца и, нагнув голову, двинулся в глубь беснующегося под шквальным ветром сада.
Цветы продолжали кивать вслед Колесникову круглыми глупыми головами — подгоняли! В душе снова поднимался безотчетный страх.
И снова: «Не бежать!»
«Не бежать, не бежать! — мысленно повторял он. — Ни в коем случае не бежать! Кто от врага побежал, тот пропал!»
Еще ничего не понимая в том, что происходит вокруг и в нем самом, действуя безотчетно, он уже поступал во всем наперекор врагам.
Небось обрадовались бы они, эти «мертвоголовые», увидев, как русский лупит во все лопатки по саду! Стали бы указывать на него пальцами, переглядываясь, всплескивали бы руками, надсаживались от хохота.
«Не дождетесь!»
Колесников сел на песок у каменной скамьи и уцепился за нее обеими руками.
«Не сдвинусь с места! Ни за что! Пусть на мелкие куски разорвутся голова и сердце! Не побегу, нет! Не буду делать по-твоему, чертов сад!»
…Спустя некоторое время за Колесниковым пришли из дома. Покачивая головами, эсэсовцы долго топтались подле него. Сидя на песке у скамьи, он намертво вцепился в подлокотники. Руки его свело судорогой. Пришлось по очереди отдирать онемевшие пальцы, чуть ли не отклеивать их от скамьи. Сам Колесников был в беспамятстве…
Он очнулся на полу в своей камере. Был вечер.
Одинокая звездочка, заглянув внутрь через переплетенные решетки, ободряюще подмигнула Колесникову. А ему так нужно было ободрение.
Он старался совладать со своими разбегающимися мыслями. Хватал их за шиворот, пытался построить по порядку, сердито сбивал «до купы», как говорят на Украине. Нужно же, наконец, привести в систему все, что он узнал о враге за сегодняшний и вчерашний дни!
Итак, ветер…
Он не падает камнем, как падает, скажем, ястреб. Некоторое время он словно ползет на брюхе, предупреждая о себе нарастающим свистом.
Стало быть, ветер зарождается здесь, в саду?
Кстати, когда он поднимался, флюгер на крыше беспрестанно поворачивался в разные стороны, Колесников успел заметить это. Значит, направление ветра то и дело менялось. Почему?
А что, если ветра нет? Нет и дома с флюгером-петушком, и кустов сирени, и тюльпанов на грядках, ничего этого нет и не было никогда?
Сад не реален. Но что же реально? Только эта узкая комната, подстилка, брошенная небрежно на пол, прорезь окна, забранного решеткой.
Быть может, там, за окном, расстилается пустырь, или кладбище, или плац с землей, утрамбованной множеством ног в «стукалках»?
Скорее всего это плац. Окна лагерного лазарета выходили на плац. Он, Колесников, конечно, до сих пор находится в Маутхаузене, в лазарете. Его не увозили никуда. Просто он грезит наяву.
Несомненно, после истязаний в застенке он почти не приходит в себя, весь день его мучит бред, и лишь к вечеру жар начинает спадать, голова становится опять свежей, ясной. И тогда он принимается критически перетряхивать этот свой бред.
Да, а запах цветов?
Ну, что до запаха, то легко обнаружить исходный момент, первое звено в цепи ассоциаций. После того как Колесников приподнялся на локтях и плюнул в лицо штурмфюреру, тот вытащил из кармана носовой платок, чтобы утереться. Платок пахнул духами. Это запомнилось и…
Таков первый вариант разгадки.
А вот второй: к его еде зачем-то подмешивают какое-то снадобье. Оно-то и порождает в мозгу бредовые видения.
Не хотят ли этим способом сломить его волю, принудить выговориться на предстоящем допросе?
Но почему привиделся сад, именно сад? И это можно объяснить. Неожиданно со дна памяти всплыли картины, связанные с работой в ялтинском городском парке. Они дали материал для видений.
Выходит, иллюзия, мираж? Нечто вроде затянувшегося кошмарного сна?