Лев Толстой – Севастопольские рассказы. Кавказский пленник. После бала (страница 1)
Лев Николаевич Толстой
Севастопольские рассказы. Кавказский пленник. После бала
© Вербицкая К. А., иллюстрации, 2025
© Оформление, вступительная статья
ООО «Издательство АЗБУКА», 2025
«Махаон»®
«Неужели тесно жить людям на этом прекрасном свете?..»
Пожалуй, нет в мире более знаменитого русского писателя, чем Лев Николаевич Толстой (1828–1910). «Матёрый человечище», «высочайшая гордость России», «непревзойдённый русский прозаик», «лицо его – лицо человечества» – как только ни называли Толстого современники, пытаясь по достоинству оценить заслуги писателя. Но можем ли мы сегодня разглядеть за этими превосходными степенями не гранитный памятник на высоком постаменте, а живого человека, противоречивого, страстного, страдающего и часто неуверенного в себе?
Толстой прошёл долгий и трудный жизненный путь. По рождению – граф, представитель древней аристократической фамилии, потерявший мать, когда ему не исполнилось и двух лет. В юности – не окончивший университет, проводивший время в кутежах и азартных играх, но продолжавший самообразование. В более зрелые и поздние годы – педагог, духовный мыслитель, к словам которого прислушивался весь мир, писатель, отрёкшийся от своих великих художественных произведений, а перед смертью, когда ему было за восемьдесят, – старик, ушедший из дома, потому что хотел жить так, как ему велела совесть. Кажется, что Толстой лучше других следовал им же сформулированному принципу: «Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, ибо спокойствие – душевная подлость».
По-настоящему взрослые годы Толстого начались с того момента, когда он отправился на Кавказ. Там он участвовал в опасных стычках с горцами (сначала как доброволец, а после как офицер). Пусть его служба и не была отмечена орденами (однажды он мог получить Георгиевский крест, но уступил его солдату, а в другой раз, заигравшись в шахматы, пропустил парад, попал под арест и опять остался без награды), но именно на Кавказе Толстой начал писать. Будучи 23-летним юнкером, он отправил в популярный тогда журнал «Современник» свою первую повесть «Детство» (1852). Кавказские впечатления тоже воплотились на бумаге. Позднее из рассказа «Кавказский пленник» (1872), основанного на реальном событии, мы узнаем о жизни русского офицера, умельца на все руки, верного друга, который оказался в плену у горцев. Их быт, нравы, обычаи с документальной точностью воссозданы автором.
А потом было участие в Крымской войне, в обороне Севастополя (1854–1855). Толстой сражался на 4-м бастионе, был свидетелем штурма Малахова кургана, награждён орденом Св. Анны и медалями. То, что Толстой пережил как участник военных событий, описано им в «Севастопольских рассказах» (1855). Прочитав «Севастополь в декабре месяце», И. С. Тургенев признался, что прослезился и кричал «ура!». Очерк «Севастополь в августе 1855 года» впервые был подписан полным именем автора. До этого его произведения печатались под загадочными инициалами «Л.Н.» или «Л.Т.». Севастопольская трагедия открыла Толстого миру, а писатель рассказал ему о войне.
Всякий раз, когда Толстой писал о войне, он изображал два её лика: героический, показывающий отвагу русского солдата в бою, и чудовищный, античеловеческий. В «Севастопольских рассказах» изображены «возвышающие душу зрелища» мужества, доблесть защитников города, любовь к родине («…чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого…»), сказано и о таком понятном всякому страхе смерти.
Но война – это, по Толстому, недолжное страшное дело. Прежде в мировой литературе никто так правдиво, с такими ужасающими реальными подробностями не изображал её: «Вы увидите докторов с окровавленными по локти руками… как острый кривой нож входит в белое здоровое тело… как фельдшер бросит в угол отрезанную руку…»
Подлинное лицо войны отвратительно и ужасно. Она убивает как физически, так и духовно, подобно любой жестокости. Вспомним рассказ «После бала» (1903), герой которого отказывается жениться на дочери полковника только потому, что тот устроил безжалостное избиение беглого солдата (после чего «любовь так и сошла на нет»). Возможно ли не согласиться с Толстым: «Одно из двух: или война есть сумасшествие, или ежели люди делают это сумасшествие, то они совсем не разумные создания, как у нас почему-то принято думать»?
Кавказский пленник
Служил на Кавказе офицером один барин. Звали его Жилин.
Пришло ему раз письмо из дома. Пишет ему старуха мать: «Стара я уж стала, и хочется перед смертью повидать любимого cынка. Приезжай со мной проститься, похорони, а там и с богом, поезжай опять на службу. А я тебе и невесту приискала: и умная, и хорошая, и именье есть. Полюбится тебе – может, и женишься и совсем останешься».
Жилин и раздумался: «И в самом деле: плоха уж старуха стала; может, и не придётся увидать. Поехать; а если невеста хороша – и жениться можно».
Пошёл он к полковнику, выправил отпуск, простился с товарищами, поставил своим солдатам четыре ведра водки на прощанье и собрался ехать.
На Кавказе тогда война была. По дорогам ни днём, ни ночью не было проезда. Чуть кто из русских отъедет или отойдёт от крепости – татары[1] или убьют, или уведут в горы. И было заведено, что два раза в неделю из крепости в крепость ходили провожатые солдаты. Спереди и сзади идут солдаты, а в середине едет народ.
Дело было летом. Собрались на зорьке обозы за крепость, вышли провожатые солдаты и тронулись по дороге. Жилин ехал верхом, и телега его с вещами шла в обозе.
Ехать было 25 вёрст. Обоз шёл тихо; то солдаты остановятся, то в обозе колесо у кого соскочит, или лошадь станет, и все стоят – дожидаются.
Солнце уже и за полдни перешло, а обоз только половину дороги прошёл. Пыль, жара, солнце так и печёт, а укрыться негде. Голая степь, ни деревца, ни кустика по дороге.
Выехал Жилин вперёд, остановился и ждёт, пока подойдёт к нему обоз. Слышит, сзади на рожке заиграли, – опять стоять. Жилин и подумал: «А не уехать ли одному, без солдат? Лошадь подо мной добрая, если и нападусь на татар – ускачу. Или не ездить?..»
Остановился, раздумывает. И подъезжает к нему на лошади другой офицер, Костылин, с ружьём, и говорит:
– Поедем, Жилин, одни. Мо́чи нет, есть хочется, да и жара. На мне рубаху хоть выжми. – А Костылин – мужчина грузный, толстый, весь красный, а пот с него так и льёт. Подумал Жилин и говорит:
– А ружьё заряжено?
– Заряжено.
– Ну, так поедем. Только уговор – не разъезжаться.
И поехали они вперёд по дороге. Едут степью, разговаривают да поглядывают по сторонам. Кругом далеко видно.
Только кончилась степь, пошла дорога промеж двух гор в ущелье. Жилин и говорит:
– Надо выехать на гору поглядеть, а то тут, пожалуй, выскочат из горы и не увидишь.
А Костылин говорит:
– Что смотреть? поедем вперёд.
Жилин не послушал его.
– Нет, – говорит, – ты подожди внизу, а я только взгляну.
И пустил лошадь налево, на гору. Лошадь под Жилиным была охотницкая (он за неё сто рублей заплатил в табуне жеребёнком и сам выездил); как на крыльях, взнесла его на кручь. Только выскакал, глядь – а перед самым им, на десятину[2] места, стоят татары верха́ми, – человек тридцать. Он увидал, стал назад поворачивать; и татары его увидали, пустились к нему, сами на скаку выхватывают ружья из чехлов. Припустил Жилин под кручь во все лошадиные ноги, кричит Костылину:
– Вынимай ружьё! – а сам думает на лошадь свою: «Матушка, вынеси, не зацепись ногой, спотыкнёшься – пропал. Доберусь до ружья, я им не дамся».
А Костылин, заместо того чтобы подождать, только увидал татар – закатился что есть духу к крепости. Плетью ожаривает лошадь то с того бока, то с другого. Только в пыли видно, как лошадь хвостом вертит.
Жилин видит – дело плохо. Ружьё уехало, с одной шашкой ничего не сделаешь. Пустил он лошадь назад, к солдатам – думал уйти. Видит, ему наперерез катят шестеро. Под ним лошадь добрая, а под теми ещё добрее, да и наперерез скачут. Стал он окорачивать, хотел назад поворотить, да уж разнеслась лошадь, не удержит, прямо на них летит. Видит – близится к нему с красной бородой татарин на сером коне. Визжит, зубы оскалил, ружьё наготове.
«Ну, – думает Жилин, – знаю вас, чертей, если живого возьмут, посадят в яму, будут плетью пороть. Не дамся же живой…»
А Жилин хоть невелик ростом, а удал был. Выхватил шашку, пустил лошадь прямо на красного татарина, думает: «Либо лошадью сомну, либо срублю шашкой».
На лошадь места не доскакал Жилин – выстрелили по нём сзади из ружей и попали в лошадь. Ударилась лошадь оземь со всего маху, – навалилась Жилину на ногу.
Хотел он подняться, а уж на нём два татарина вонючие сидят, крутят ему назад руки. Рванулся он, скинул с себя татар, да ещё соскакали с коней трое на него, начали бить прикладами по голове. Помутилось у него в глазах, и зашатался. Схватили его татары, сняли с сёдел подпруги запасные, закрутили ему руки за спину, завязали татарским узлом, поволокли к седлу. Шапку с него сбили, сапоги стащили, всё обшарили – деньги, часы вынули, платье всё изорвали. Оглянулся Жилин на свою лошадь. Она, сердечная, как упала на бок, так и лежит, только бьётся ногами – до земли не достаёт; в голове дыра, и из дыры так и свищет кровь чёрная – на аршин кругом пыль смочила.