Лев Толстой – Петр Столыпин, который хотел как лучше (страница 42)

С. Ю. Витте, судя по его воспоминаниям, осуждал террор, он писал: «Убийство всегда убийство, самое ужасное антирелигиозное, антигосударственное, античеловеческое преступление» [7, с. 67]. Себя он рисовал бесстрашным политиком, действия которого не зависели от страха перед террором, который, не обращая внимания на предупреждения Департамента полиции, появлялся всюду без охраны, поскольку считал, что в его «положении бояться нельзя», ибо на него «все смотрят» [7, с. 491]. Он противопоставлял себя третьему премьер-министру, на охрану которого тратятся миллионы [7, с. 492], тогда как он «жил в Зимнем без всякой охраны, не так, как потом устроился Столыпин, когда он, живя в Елагином дворце, обратил сей дворец чуть ли не в крепость, окруженную массою полицейских» [2, с. 448].

В то же время премьер обвинял многих государственных деятелей и самого царя в страхе перед террором и трусости. Он писал, что царская чета заперлась в крепостях-дворцах Царского села и Петергофа и опуда рассылает телеграммы своим слугам, «за них погибающих от рук подлых убийц-революционеров…» [7, с. 74]. Более того, он обвинял императрицу Александру Фёдоровну в «возбуждении анархистов к террористическим действиям» против вдовствующей императрицы Марии Федоровны, путем распространения о ней ложных слухов [7, с. 73].

Между тем современники полагали, что С. Ю. Витте сам боялся террористов, и многие его действия были продиктованы этим страхом. По мнению В. И. Гурко, заигрывание С. Ю. Витте с либералами, публичная критика действий министра внутренних дел П. Н. Дурново, «неуравновешенная растерянность» в 1905–1906 гг. было «желанием обеспечить собственную безопасность от террористических покушений, ибо, увы, физической храбростью Витте не обладал» [4, с. 517]

Когда, по настоянию Департамента полиции, С. Ю. Витте переехал в запасной дом при Зимнем дворце (Дворцовая набережная, 30), там, в швейцарской и на лестницах, вопреки его позднейшим утверждениям, круглосуточно дежурил взвод солдат Преображенского полка [1, с. 238]. Более того, по утверждению некоторых современников, он пытался использовать террор в своих целях. А. А. Лопухин, директор Департамента полиции, передавал разговор с ним С. Ю. Витте, тогда ещё председателя комитета министров: «У директора департамента полиции ведь, в сущности, находится в руках жизнь и смерть всякого, в том числе и царя, так нельзя дать какой-нибудь террористической организации возможность покончить с ним; престол достанется его брату, у которого я, С. Ю. Витте, пользуюсь фавором и перед которым могу оказать протекцию и тебе». [1, с. 134–135]. В. И. Гурко полагал, что и позже премьер-министр стремился «направить непосредственно на государя чувства неприязни за неисполнение правительством требований, предъявленных радикальными кругами общественности» [4, с. 517]. Считается, что 26 ноября 1906 г. С. Ю. Витте распорядился арестовать председателя Петербургского Совета Г. С. Хрусталёва-Носаря, а потом и весь состав Совета — своеобразный центр революции [1, с. 254–255]. Однако, по свидетельству В. И. Гурко, П. Н. Дурново арестовал Совет рабочих депутатов по своей инициативе, а С. Ю. Витте узнал об этом от него по телефону во время заседания Совета министров. Премьер пошёл к телефону, «оставив министров в довольно-таки испуганном состоянии». Он вернулся «с белым лицом и с прерывающимся от дрожи голосом» и «в величайшем волнении сказал: „Всё погибло. Дурново арестовал Совет рабочих депутатов“. Слова произвели впечатление разорвавшейся бомбы, некоторые члены правительства вскочили со своих мест…» [4, с. 517].

Однако, несмотря на страх перед террором, С. Ю. Витте, как премьер-министр, должен был с ним бороться. Так, в Совете министров несколько раз обсуждалась проблема введения военно-полевых судов. Премьер выступал за введение нового сурового закона о смертной казни для всех террористов, покушавшихся на жизнь должностных лиц. Но, с его точки зрения, закон должен был бы «устранить такой порядок, при котором однородные злодеяния или влекут смертную казнь, или нет в зависимости от усмотрения начальствующих лиц» [31, с. 114]. Однако Совет министров выразил тогда «сомнения в полезности провозглашения нового весьма сурового закона, едва ли могущего получить на практике особое значение» [31, с. 101]. По мнению большинства министров, многие местности России находятся на военном или исключительном положении, и дела террористов и так передаются в военный суд, между тем обнародование столь сурового закона «произвело бы чрезвычайно тягостное впечатление» в обществе [31, с. 113], царь тоже не поддержал это начинание. С. Ю. Витте не стал тогда настаивать на введении военно-полевых судов. В препроводительной записке к мемории об отклонении проекта главного военного прокурора Н. Н. Маслова о введении военно-полевых судов С. Ю. Витте писал Николаю II: «Ввиду разногласия среди членов Совета нахожу более правильным сохранение существующего порядка и уверен, что как МВД, так равно и главные местные начальники во всех случаях доказанных посягательств по политическим побуждениям на жизнь чинов войск, полиции и других должностных лиц будут в нынешнее смутное время пользоваться во всей полноте предоставленными им по закону полномочиями» [31, с. 112]. В определённой мере ответственность за применение смертных казней в отношении террористов была переложена с Совета министров на местные власти.

Но вот действительно большим вкладом С. Ю. Витте в противостоянии террору стало понимание того, что правительство должно начать борьбу за общественное мнение страны. Уже с середины XIX в. СМИ играли большую роль в его формировании и оказывали влияние на демократизацию общественно-политической жизни России. Эта роль усилилась в период революции 1905–1907 гг., когда пресса стала свободной, появилось множество новых изданий. С 1905 по 1907 гг. в России выходило 3310 газет и журналов, 1772 из них — в провинции [6, с. 78]. Думская журналистка А. В. Тыркова вспоминала, что члены Думы смотрели на публицистов «как на передаточную инстанцию между собой и общественным мнением. Если журналисты и не создавали репутаций из ничего, то все-таки они могли их раздувать, а могли и ослаблять. С ними приходилось считаться» [34, с. 348]. При этом практически вся пресса, как левая, так и правая, находилась в оппозиции к власти, негативно освещая любые её действия. Правительство оказалось в сложном положении, так как не имело своего печатного органа, который бы мог успешно конкурировать с либеральной печатью за создание общественного мнения в стране. Эту проблему и попробовал решить С. Ю. Витте. С 1 февраля 1906 г. по его инициативе стала выходить газета «Русское государство». 23 января 1906 г., докладывая о ней царю, премьер выражал надежду, что новая газета «будет иметь большое количество читателей и будет устранять всю ложь, которую ежедневно по всей России разносят газеты» [1, с. 337]. Он полагал, что издание проникнет в самые широкие круги читающей публики, для этого была установлена и умеренная цена — 50 коп. в месяц [31, с. 374]. Новая газета сразу же включилась в борьбу с террором. Её публицисты осуждали двойные стандарты общества по отношению к террору, видя в них причину его размаха: «Вся Россия разделена на два лагеря: на тех, кого нельзя убивать, и на тех, кого можно (и даже должно) убивать…» [26, с. 4].

Публицисты осуждали левую печать, симпатизирующую «несчастным жертвам тирании», «вдовам живых мужей, заключенных в смертельные казематы», но совершенно не сожалеющую о жертвах террора: «Видят только террористов, не их случайных жертв: „Смотрите, его уже усадили — везут…“ Попавший в руки „дикой орды наемников тирании“, он погиб безвозвратно!» О погибших: «Не стыдно ли говорить о пустяках, когда дело идет о высшей справедливости… Лес рубят — щепки летят…» [28, с. 5].

Ответственность за террор возлагалась публицистами на общественное мнение, создаваемое интеллигенцией, обществом, прессой [27, с. 3–4]. Избавиться от террора, по их мнению, можно было, только перестав симпатизировать убийцам и грабителям [29, с. 3]. Газета освещала действия власти, касающиеся наиболее громких террористических актов, в которых она в глазах общественности выглядела неприглядно. Например, 8 апреля 1906 г. в «Русском государстве» было помещено сообщение министра юстиции о проведённом прокурорском надзоре по делу Марии Спиридоновой, выявившее, что террористку не насиловали и не били в арестантских помещениях при Борисоглебском полицейском управлении [30, с. 1–2], как о том заявляла либеральная и левая печать.

П. А. Столыпин, в отличие от С. Ю. Витте, отличался личным бесстрашием. Его сын вспоминал, что отец «не знал страха вообще» и относился к возможности убийства с «религиозным смирением, <…> равнодушно спокойно, зная, что рано или поздно будет убит» [32, с. 21]. А князь А. Д. Оболенский в разговоре с бывшим министром просвещения в кабинете С. Ю. Витте И. И. Толстым утверждал, что П. А. Столыпин «с жизнью <.. > в известном смысле, покончил, так как совершенно приготовился к смерти, которой ему угрожают: даже исповедался и причастился» [33, с. 287]. Поэтому П. А. Столыпин жил и действовал без оглядки на террор. Сразу после взрыва на даче премьера в августе 1906 г., при котором пострадали его дети, П. А. Столыпин говорил В. Н. Коковцову и В. И. Гурко, оказавшимся на месте теракта в числе первых: «Это не должно изменить нашей политики; мы должны продолжать осуществлять реформы; в них спасение России» [4, с. 586]. Посол Великобритании в России в этот период Артур Николсон в донесении министру иностранных дел Эдуарду Грею 13 августа также отмечал «спокойствие и собранность» П. А. Столыпина после теракта [35, р. 2]. 24 августа у него состоялась личная встреча с премьер-министром. В разговоре с послом П. А. Столыпин заметил, что левые партии в России ослаблены. Симптомом этого он посчитал недавнее покушение на себя, назвав его вынужденной мерой левых, надеющихся «на шокирующий террор в правительственных кругах и обществе». Кроме того, он сообщил послу о возможных терактах и против других высокопоставленных чиновников и о том, что он рекомендовал императору «иметь министров в резерве на наиболее важные департаменты, на тот случай, если он или другой министр будет убит, будет тот, кто немедленно сможет занять их место». П. А. Столыпин был решительно настроен тогда не только «освободить страну от анархии», но и вместе с умеренными проводить в стране необходимые реформы. Он заявил А. Николсону, что, если следующая Дума будет состоять из крайних партий, он, не колеблясь, её распустит, поскольку твёрдо знает, что целью левых партий является свержение династии и утверждение социалистической республики, а не либеральные реформы или введение конституции [37, р. 1]. Однако П. А. Столыпин полагал, что необходимо вначале успокоить страну, а потом уже приступать к реформам, и прежде всего следовало обуздать непрекращающийся террор. Его размах пугал общество и затруднял осуществление преобразований. В Совет министров, на имя его председателя, поступало множество писем с требованием принять меры против террора, предлагались и программы борьбы с ним. Одной из их обязательных составляющих было требование введения военно-полевых судов. Так, 12 августа 1906 г. киевский отдел партии правового порядка писал П. А. Столыпину: «…убийства верных слуг Царя и мирных граждан, исполняющих свой долг, не только продолжаются, но в некоторых местах Империи возрастают с ужасающей силою… Места заключения превратились в анархические клубы, откуда тягчайшие преступники уходят с водевильной легкостью. Суды, подавленные формализмом, действуя среди беззащитного, брошенного на произвол террора населения, играют не только жалкую, но и опасную роль, окончательно подрывая в населении веру в силу закона и государственной власти». Киевляне обвиняли правительство в слабости, в том, что оно «способно только, к вящему назиданию населения, опубликовать длинные мартирологи убийств и не менее длинные реестры грабежей и насилий с неизбежным прибавлением — „преступники скрылись, злоумышленники не обнаружены“. Ради очищения „злосчастной России от маньяков террористов“ и ради гарантирования „права жить и работать, не опасаясь ежеминутно подлого убийства из за угла или гнусного насилия в собственном жилище“ авторы письма предлагали введение военно-полевых судов, дикторских полномочий, привлечение граждан к военной или полицейской службе. Правительству предлагалось также „очистить свои ряды, <.. > лицам слабым и безвольньм не место теперь в государственной службе вообще, а среди высших представителей власти в особенности…“» [15, л. 26–27].