Лев Симкин – Великий обман. Чужестранцы в стране большевиков (страница 6)
Тогда Людвиг принялся расспрашивать об отношении вождя к другим историческим деятелям.
Из стенограммы: «
Почему вопрос, вроде бы вполне лояльный, вызвал у Сталина отрицательную реакцию? Петр Великий, по его мнению, был недостаточно жесток с боярами. «Петруха недорубил», – проронил он однажды. Другое дело – Иван Грозный, его чуть позже, к концу 30-х годов стали считать не тираном и душегубом, как прежде, а «прогрессивным царем».
«Сравнение с Иваном Грозным не должно пугать, – пошутил по этому поводу несколько десятилетий спустя писатель Зиновий Паперный. – Как доказали в свое время наши историки, Иван Грозный был не грозным, а милым, добрым, отзывчивым человеком. Правда, он был вспыльчив, но отходчив – что видно из картины Репина “Иван Грозный убивает своего сына”».
И еще одно, важное: «Когда я спросил, сколько людей верит в будущее нового государства, он ответил “восемьдесят пять процентов” со спокойной уверенностью человека, привыкшего принимать решения, полагаясь на цифры».
Какое там – «полагаясь на цифры», если 85 процентов взяты с потолка? Цифра знакомая – уже в XXI веке постсоветская власть любит на нее ссылаться, именно такой процент населения, по ее уверениям, поддерживает начальство. Вопрос лишь в том, соответствует ли это действительности. Или же здесь просто аналогия с наиболее вероятным прогнозом погоды, сбывающимся в 85 % случаев – он состоит в том, что завтра будет погода такая же, как сегодня. Или же это проявление «принципа Парето» – 80/20, часто встречающегося в самых разных областях. Например, в разные времена во многих сообществах оказывалось, что 20 % людей обладают 80 % капитала. Но этот принцип – вовсе не закон природы с конкретными числовыми параметрами.
Фантаст в Кремле (июль, 1934)
23 июля 1934 года Сталин принял в Кремле Герберта Уэллса, автора «Машины времени», «Войны миров» и «Человека-невидимки». Того самого, кто в 1920 году нанес знаменитый визит Ленину, – а Ленин, как нас учили в школе, изложил ему план ГОЭЛРО.
«Коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация всей страны», – эти слова настолько навязли в зубах каждого советского школьника, что рождали детские анекдоты типа: «Советская власть есть коммунизм минус электрификация всей страны».
Уэллс не поверил в реальность плана, и именно за это в своей книге «Россия во мгле», печатавшейся в
Вообще-то к мечтателям мог быть отнесен и Уэллс, который по возвращении домой начал, к удовольствию Ленина, призывать британское Министерство иностранных дел к улучшению отношений с новой Россией. «Если мы, европейцы, им поможем, то в конце концов они установят более-менее цивилизованный строй, – писал он в “России во мгле”. – …Если не поможем, будет только хуже. …Если мы будем продолжать свою жесткую блокаду и тем самым лишим Россию возможности восстановить свою промышленность, этот идеал может уступить место кочевнику из Туркестана, вооруженному полудюжиной кинжалов».
«Россию во мгле» обругал Уинстон Черчилль (в той же
В Советской России книгу Уэллса, понятно, одобрили. Александр Воронский, редактор журнала «Красная новь», в «Правде» сравнил писателя с Савлом, превращающимся в Павла. Правда, жизнь распорядилась таким образом, что судьбу апостола Павла, обезглавленного по приказу Нерона, разделил сам Воронский – в 1937 году его расстреляли.
«Не может быть, чтобы вожди Совдепии не предложили знаменитому романисту за его благосклонное, приятное и рассеянное внимание какой-нибудь веской мзды, – писал Александр Куприн, – хотя бы и в весьма замаскированном виде».
…Ну разве что в замаскированном. Уэллс встретил в России свою любовь. Ему было 54, ей 28. Марию Игнатьевну Закревскую-Бенкендорф-Будберг (1892–1974) на Западе называли «красной Матой Хари», ходили слухи, что она пользовалась особой поддержкой самого Сталина. Дочь украинского помещика, возлюбленная дипломата-разведчика Брюса Локкарта, «железная женщина» (так назвала книгу о ней Нина Берберова), она была арестована сотрудниками ВЧК за участие в «заговоре Локкарта» и освобождена по ходатайству Горького, другого своего любовника, в обмен на обязательство сотрудничать.
Связь с Уэллсом, прервавшаяся в 1920 году, возобновилась в 1933 году в Лондоне, куда Мария уехала, расставшись с Горьким. Но, уже живя с Уэллсом, она ездила к Горькому в гости в Москву, говоря, будто едет проведать детей в Эстонию. В 1934 году, когда Уэллс вновь оказался в Москве, правда вскрылась, и он записал в дневнике: «Я был ранен так, как меня не ранило ни одно живое существо».
В 1920 году Горький критически относился к новому режиму и вскоре эмигрировал из России. Уэллсу в тот свой приезд пришлось отдать ему весь свой запас бритвенных лезвий. «Такие вещи, как воротнички, галстуки, шнурки для ботинок, простыни и одеяла, ложки и вилки, всяческую галантерею и обыкновенную посуду достать невозможно, – писал он в “России во мгле”. – …При простуде и головной боли принять нечего; нельзя и думать о том, чтобы купить обыкновенную грелку».
К 1934 году Горький сильно изменился. Вернувшемуся из эмиграции писателю предоставили особняк миллионера Рябушинского в центре Москвы и дачу на Рублевке, его имя присвоили Нижнему Новгороду, где он родился, а также МХАТу. Поднимаясь по мраморной лестнице в его особняке, Уэллс обернулся к старому другу и спросил: «Скажи, хорошо быть великим пролетарским писателем?» Покраснев, Горький ответил: «Мой народ дал мне этот дом».
«Он стал чем-то вроде неофициального члена правительства, и как только властям нужно придумать название для самолета, улицы, города или организации, они легко выходят из положения, давая им его имя, – записал Уэллс в дневнике. – По-видимому, он спокойно принимает то, что его забальзамируют и положат в мавзолей, когда ему настанет черед превратиться в спящее советское божество».
Пройдет два года, и Горького и вправду похоронят в Кремлевской стене, а «железную женщину» – именно ее, а не законную жену Горького Екатерину Пешкову, – советское правительство оформит как наследницу зарубежных изданий Горького, гонорары за которые та будет получать до конца своих дней. Вероятно, за то, что продолжала сотрудничать с советской разведкой. А возможно, и с британской. Известно, что советский шпион Гай Бёрджесс, один из членов «Кембриджской пятерки», регулярно посещал ее английскую квартиру. Любовную связь между ними предположить нельзя, он был гомосексуалом, и после его разоблачения это не могло не вызвать к ней подозрения со стороны британских спецслужб. И, тем не менее, ей за это ничего не было.
Но я забежал вперед. Вернемся в кабинет Сталина, где Уэллс оказался после того, как советский посол в Англии Иван Майский напомнил ему о приглашении Ленина вернуться в Советское государство после того, как план ГОЭЛРО будет выполнен.
«Я сознаюсь, что подходил к Сталину с некоторым подозрением и предубеждением, – напишет Уэллс в изданной через несколько месяцев после встречи в Кремле книге “Опыт автобиографии”. – …Я ожидал встретить безжалостного, жестокого доктринера и самодовольного грузина-горца, чей дух никогда полностью не вырывался из родных горных долин… Все смутные слухи, все подозрения для меня перестали существовать навсегда, после того как я поговорил с ним несколько минут. Я никогда не встречал человека более искреннего, порядочного и честного».
Видите ли, всего несколько минут понадобилось ему для того, чтобы разобраться в Сталине. Впрочем, впоследствии он даст вождю более трезвые оценки.
Кремль, 23 июля 1934 года
«
Судя по стенограмме, беседа немного напоминает разговор Чичикова с Маниловым. Правда, международный статус гостя и в самом деле был весьма высок. Его приглашали в Белый дом аж четыре американских президента, в Москву он прибыл вскоре после последней из этих встреч – с Франклином Делано Рузвельтом.
«