Лев Симкин – Мост через реку Сан. Холокост: пропущенная страница (страница 42)
В другом опубликованном документе – докладной записке инструктора оргинструкторского отдела ЦК КП (б) У И. Миронова секретарю ЦК КП (б) У Д. Коротченко от 22 мая 1943 года «О киевском подполье» – приводится свидетельство Скляренко, бывшего инструктора Петровского райкома партии, попавшего в окружение в сентябре 1941 года и возвратившегося в Киев, о службе Романченко в областной полиции следователем по политическим делам.
Немало партработников вернулось в Киев из окружения, позже к ним присоединились освобожденные военнопленные из числа тех, кому посчастливилось быть украинцами. Все они в самом прямом смысле уходили на фронт из одной страны, а вернулись в другую. Это ведь был целый слой людей, принадлежащих к партноменклатуре. По идее, все они, как честные коммунисты, должны были немедленно включиться в борьбу с оккупантами. На деле же одни решили, что советская власть больше не вернется, и после легализации так или иначе приспособились к существующему положению вещей, другие – не поверили обещаниям немцев и прятались от них, то и дело меняя место жительства, третьи – заняли выжидательную позицию. Словом, немногие из вернувшихся пополнили партийное подполье.
Правда, подпольным группам, со слов того же Скляренко, трудно было установить связь между собой. Кто-то из оставленных для подпольной работы просто испугался за свою судьбу и за близких. Был случай, когда жена одного из подпольщиков спустила в унитаз несколько килограммов тола, предназначенного для взрыва водокачки. Возникли проблемы с оставленными на явочных квартирах запасами продуктов, предназначенных для подпольщиков, – оставленных, разумеется, на первое время, никто ведь не думал, что оккупация продлится долго, – так называемые базы питания, некоторые из их владельцев просто присвоили продовольствие.
Была еще одна причина провала подполья первого призыва, для меня совершенно неожиданная. «Тов. Калмыков встретился на бульваре Шевченко с работником обкома т. Куликом, – говорится в одном из опубликованных донесений. – Он сказал, что „с подпольной организацией связаться нельзя, что на этой работе были оставлены евреи, которые почти все арестованы”». Поначалу я просто не мог поверить в достоверность этой информации, покуда не узнал, что руководителем запасного, дублирующего горкома партии был назначен Семен Бруз. Он обладал столь ярко выраженной еврейской внешностью, что просто не мог на улице появиться. Хозяин конспиративной квартиры на Александровской Слободке, где тот должен был скрываться, выгнал его из дому, хорошо, не донес. Другие доносили, кто на скрывавшихся евреев, кто – на прятавшихся партработников, порой это были одни и те же люди.
Разрушенный Крещатик
Как так вышло, понять не могу. Неужели, зная об отношении немцев к евреям, органы пошли на сознательную провокацию? Впрочем, возможно, что при формировании партийного подполья (в отличие от оставленных агентов НКВД) власти просто забыли об этом. Да и кто мог предположить, что через десять дней после оккупации Киева, 29 октября 1941 года, немцы расстреляют в Бабьем Яре 33 тысячи киевских евреев?
Откуда вообще взялась эта идея – создавать подпольные горкомы и райкомы? Естественно, из опыта Гражданской войны. Правда, в ту войну большинство большевиков-подпольщиков имели опыт дореволюционной подпольной деятельности, а те, которых оставляли для работы в немецком тылу в 1941–1942 годах, подобного опыта не имели и перед оставлением их в подполье подготовку не проходили. В результате, как правило, они были схвачены в первые недели немецкой оккупации. Что же касается подполья, оставленного в Киеве НКВД, то о нем вообще мало что известно. Известно, что органы нередко формировали подпольные организации из своей действующей агентуры, сформированной еще в мирное время (вместо того, чтобы формировать их из офицеров госбезопасности и милиции, там никому не известных). Поскольку осведомительная агентура мирного времени формировалась из людей в большинстве своем политически враждебных к существующей власти, работающих на госбезопасность либо из страха, либо за деньги, многие из них добровольно явились к оккупационным властям. Другие же, прихватив оставленные им для подпольной работы деньги, драгоценности, запасы продовольствия, перебирались в места, где их никто не знал, и, легализовавшись с помощью взятки в местной вспомогательной полиции, начинали заниматься мелким предпринимательством.
«Отправлены в Могилев» (Судьба второго подполья)
«Петрович и Семен Бруз отправлены в Могилев», – сообщалось в письме, полученном подпольщиками по почте в июне 1942 года (докладная записка Миронова).
Напомню, что Бруз – председатель дублирующего подпольного горкома, Петровичем же звали бывшего секретаря Киевского горкома КП (б) У по кадрам Константина Ивкина, вернувшегося в Киев из окружения в октябре 1941 года и создавшего новый подпольный горком партии вместо разгромленного. Что же касается выражения «отправить в Могилев», то оно вошло в поговорку во время Гражданской войны (в Могилеве располагалась ставка царя, где он был взят под арест в 1917 году) и означало расстрел. Но обо всем по порядку.
«Оставленное по городу Киеву партийное и комсомольское подполье, не успевшее ничего сделать, предательски разгромлено и рассеяно, – заявил Ивкин на созванном им в ноябре 41-го собрании представителей подпольных районных оргбюро. – Сейчас в Киеве осталось единственное подполье – это подполье, созданное нами. Оставшийся из Киевского горкома т. Хохлов никакой деятельности не проявляет» (докладная записка Миронова).
Правда, по другим источникам, Хохлов такую деятельность как раз проявлял, за что его именем после войны назвали одну из киевских улиц. Он, в довоенное время начальник цеха на заводе «Большевик», был оставлен заместителем секретаря Киевского подпольного городского комитета КП (б) У для работы в тылу врага; руководил боевыми диверсионными группами, организовал партизанский отряд, замучен в гестапо в марте 1942 года. Между тем в цитированной выше чекистской сводке сообщается, что в начале 1942 года по заданию Ивкина подпольщики «во время выпивки на Сырце отравили т. Хохлова» за то, что он «отказался отдавать ценности, оставленные ему для подпольной деятельности». Якобы Хохлов, когда от него Ивкин требовал ценности, заявлял, что «он без разрешения Шамрыло никому ничего не даст, и отказался указать местонахождение Шамрыло».
По другим данным, Хохлов умер от болезни, а по третьим – расстрелян немцами. Где тут правда, трудно сказать, опубликованные документы противоречат друг другу. Известно лишь, что в городе действительно был оставлен для нужд подполья небольшой запас золота и ювелирных изделий. Держателем «золота партии» считался секретарь горкома Тимофей Шамрыло, погибший в августе 1941 года, а судьба самого золота, которое активно разыскивали и подпольщики и немцы, до сих пор неизвестна.
О нужде подполья в деньгах говорится во все той же мироновской докладной записке, согласно которой «было экспроприировано 10 банков, где изъято свыше 500 тысяч рублей». По мнению украинского историка, автора книги о киевском подполье Николая Слободянюка, вряд ли это и в самом деле были нападения на банки, скорее всего – на кассы предприятий. В связи с этим часто упоминается подпольщик Жорж (Георгий) Левицкий, на которого были возложены подобные «эксы». Николай Слободянюк выискал в архиве комиссии Академии наук Украины, где хранятся записи бесед с выжившими подпольщиками, свидетельство одного из них: «Жорж Левицкий по натуре хвастун… Он являлся активным в разговорах, у него всегда были такие слова – я сделаю, я сообщу, доложу, но конкретного ничего не было. У него были разговоры – кому бы голову сорвать. Его сильно интересовала материальная сторона. Когда я ему дал возможность продать бочку каустика за 30 тысяч, то у него сразу появился новый костюм, новая шляпа, а курил он не махорку, а сигареты… Причем Жоржа Левицкого я знаю по немецкой прессе, что он и еще четыре его товарища расстреляны за кражу и убийство композитора Ревуцкого». Деньги нужны были в том числе для выкупа арестованных (иногда удавалось «выкупить» их из полиции). Но правда и то, что далеко не все члены подполья были бессребрениками. Что же касается убийства Ревуцкого, тому есть и другие свидетельства. «По заданию горкома КП (б) У был убит проф. Ревуцкий за то, что выступил в киевской газете с клеветнической статьей на советскую культуру», – сообщается в мироновской докладной записке. Кто такой профессор Ревуцкий? В документах его называют то профессором, то композитором. Скорее всего, речь идет о Дмитрии Ревуцком, согласно «Музыкальной энциклопедии», «одном из основоположников советского украинского музыковедения», дата и место смерти которого – декабрь 1941 года в Киеве – дают возможность предположения, что он был убит террористической группой советского подполья, в которую входил племянник профессора Федор Ревуцкий. Пришли домой к профессору, его застрелили, жену задушили, квартиру ограбили.
Незадолго до этого подпольный горком партии создал штаб диверсионно-подрывной деятельности во главе с членом горкома Владимиром Кудряшовым. Почему в качестве одной из жертв выбрали автора «клеветнической статьи на советскую культуру», трудно сказать. Возможно, с учетом того, что за убийство немца могли взять и расстрелять заложников, а ликвидация «для острастки других» украинского националиста могла остаться без реакции со стороны властей, а резонанс – большой. Профессор был, очевидно, более легкой жертвой, чем тот же Романченко, хотя в уже цитировавшейся мною «Информации», со слов Нади Мишениной, бывшего обкомовского бухгалтера, ставшей официанткой в немецкой столовой, сообщалось «об охоте наших ребят за изменником Романченко, однако осуществлению этой задачи мешают постоянно охраняющие его гестаповцы».