Лев Симкин – Мост через реку Сан. Холокост: пропущенная страница (страница 39)

«Сочтемся славою»

«Встретились с Михаилом, расцеловались, выпили пол-литра», – пишет из Москвы Кривоногов жене в феврале 1957 года, после чего немедленно дает обещание «бросить пить и курить». Отношения друзей не обошлись без ревности. «В основном, что можно было ожидать, прозвучал Девятаев, – продолжает он. – Летчик он, и значит, все ему». Это чувство прорывается и в его переписке с Девятаевым. 20 августа 1957 года Кривоногов обращается к нему не по имени, как обычно, а по имени-отчеству. «Иначе тебя нельзя называть, так как ты уже забыл, какие пайки получал от друзей… Теперь ты стал молодцом. Ты ли один совершил все это? Помнишь, как ты упал на аэродроме? Ты был близок к смерти, а я, дурак, переживал за тебя… Я просил: Миша, вставай! И вот теперь ты, Миша, встал». После чего, правда, добавляет: «Надеюсь, не обидишься на друзей, они этого не заслужили».

Девятаев, в свою очередь, обвинял друга в «бахвальстве». «Спасибо, что ты… «организовал перелет», – писал он Кривоногову после основанной на его рассказе статьи в газете «Волжская вахта». – Почему ты этого не смог сделать в течение трех лет?»

Отголоски этой, так сказать, полемики можно заметить в написанных ими книгах. «Однажды он с трудом доплелся до нас, привалился к стене и долго молчал, стиснув зубы, – вспоминает Кривоногов в своей книге «Родина зовет». – Потом проговорил хрипло: «Закурить бы!» Я видел, что ему очень плохо. Пошел в барак французов и сменял на две сигареты свой теплый свитер, доставшийся мне несколько месяцев тому назад после умершего соседа по нарам. Михаил накурился до головокружения, но несколько приободрился».

А вот тот же эпизод в изложении Девятаева в книге «Полет к солнцу». «Кривоногов стоял среди толпы заключенных возле своего барака. <…> Достань сигаретку. – У меня нет. – Снимай пуловер, иди выменяй! – я уже проявляю волю, приказываю, не владея собой. – Да ты что? Пуловер? Становится невыносимо смотреть на него, вялого, испуганного, равнодушного, не способного понять, что значит после стольких дней дождя и снега чистое небо. <…> Меняй! Завтракаем здесь, обедаем дома, на Родине! Ваня ловит ртом воздух, старается что-то произнести и не может. Его знобит. В одно мгновение сбрасывает он с себя «мантель» (плащ. – Л. С.), срывает пуловер и исчезает в толпе. Скорее бы возвращался Ваня. Вот он. Подает мне две сигареты».

Тут трудно кого-то из них в чем-то обвинять, каждый видел пережитое немного по-своему.

«Без нашей помощи он бы дошел… – пишет Кривоногову Михаил Емец, в то время колхозный бригадир в Сумской области. – Я не хочу оскорбить Мишку – но где же мы с тобой были! Без того, что ты убил конвоира ломиком из-за спины, ничего бы не было».

К тому моменту вернулись из небытия еще двое из четырех выживших участников перелета – Михаил Емец и Федор Адамов, все стали друг с другом переписываться, делиться воспоминаниями. До того они не слишком-то распространялись о своем подвиге, все равно никто не поверил бы, слишком похоже на легенду.

Только в 1957 году, когда в газетах стали писать о перелете с острова Узедом, семья Федора Адамова – жена и дети – узнали, что в нем принимал участие их муж и отец. Михаил Емец тоже помалкивал – по словам сына Алексея, плен и первые 12 послевоенных лет, когда его периодически вызывали на допросы, способствовали подрыву нервной системы, он стал раздражительным, вспыльчивым, и дети не хотели, да и боялись напоминать ему о плене.

А какой еще мог быть у них характер? «Заезжал к Сергею Вандышеву на станцию Рузаевка», – пишет Девятаев Кривоногову, добавляя, что того не так давно освободили из магаданских лагерей, после чего делает неожиданный вывод – «как говорят, в рубашке родился». На организованной Советским комитетом ветеранов войны встрече узников Заксенхаузена Девятаев узнал солагерника Андрея Рыбальченко, бывшего политрука, после плена прошедшего советские лагеря. После Девятаев приезжал к нему в Майкоп, где тот жил, ни с кем не общаясь, говорил, что за ним следят «органы». Несколько раз он отдавал ему гонорар, который ему иногда платили за лекции от Общества «Знание». Еще одна черта, объединяющая Девятаева с Александром Печерским, – как и тот, он заботился обо всех товарищах по несчастью, кто к нему обращался.

«Бытовой вопрос»

По возращении из Москвы Девятаев с буксира-толкача пересаживается капитаном на первый теплоход на подводных крыльях «Ракета». 25 августа того же года совершает первый рейс из Горького в Казань на «Метеоре-2», том самом, что ныне установлен у Казанского речного техникума.

Уже можно было ставить вопрос, как тогда говорили, об улучшении жилищных условий. Оба они – и Девятаев и Кривоногов – жили в подвальных помещениях. В то время это называлось «полуподвал». В Москве тоже много таких – помню себя шестилетнего, гуляющего с родителями по городу, и на уровне глаз – окна полуподвалов, а там символ недавно прошедшего Международного фестиваля 1957 года – пятиконечная звездочка с полукруглыми концами.

6 апреля 1957 года в той же «Литературной газете» под рубрикой «По следам выступлений» вышла заметка о Кривоногове. «А жаль, что не написали – Кривоногов живет в гнилом подвале, да еще в тесноте, – пишет ему в Москву жена Ольга. – Помогло бы в решении бытового вопроса».

Под лежачий камень вода не течет, «бытовой вопрос» (под этим эвфемизмом подразумевалось жилье) нуждался в продвижении. Первым новую квартиру получил Девятаев. В одном из писем он советует другу: «Ты пиши о товарищах, а не о себе, а я – о тебе». Так они и сделали, Девятаев написал председателю Горьковского горисполкома, Кривоногов – председателю Казанского. Их усилия увенчались успехом в том же 1957 году, благо именно тогда в стране началось жилищное строительство, люди стали переселяться из бараков и коммуналок в отдельные квартиры в «хрущевках». В архиве хранится благодарственное письмо Кривоногова председателю Горьковского горисполкома – «вот уже неделю как я живу в новой квартире».

Иван Кривоногов, Михаил Девятаев, Иван Пацуло

27 января 1958 года был издан указ Президиума Верховного Совета СССР «О награждении бывших военнопленных, имеющих ранения или совершивших побег из плена», в числе которых Кривоногов был награжден орденом Отечественной войны первой степени. Однако особой огласки награждению решили не давать – указ сопровождался грифом «Без опубликования в печати».

Кривоногов стал получать письма от однополчан-пограничников. Павел Нечаев спрашивал, не знал ли он его брата Петра, комвзвода на заставе в Перемышле, «подорвавшего себя и четырех фрицев гранатой. Напишите, если что известно». Нашелся Володя Молотков, который вытаскивал Кривоногова из дота. «Я ничего не знал о нем с 1943 года, с того самого момента, когда после первых допросов по поводу убийства полицая меня отправили на Узедом. Мы встретились с ним в Москве в 1957 году»…

Иван Кривоногов и Адексей Домогощин (один из узников концлагеря на Узедоме)

…Иван Кривоногов умер в 1988 году. Девятаев пережил его на 14 лет. С середины 70-х годов был на пенсии, но, несмотря на это, по словам сына, «его тащили во все президиумы, чего он ужасно не любил». В 90-е годы возглавил благотворительный фонд, сам ходил просить денег у «новых русских», а потом покупал на них муку, сахар, гречку и развозил нуждающимся. И на пороге смерти не ждал ни от кого команды – что делать и чего не делать, решал сам.

За несколько месяцев до ухода, летом 2002 года, во время съемок документального фильма «Догнать и уничтожить» на острове Узедом он поставил свечи своим товарищам и встретился с Гюнтером Хобомом, пилотом люфтваффе, который должен был догнать и сбить угнанный им «Хейнкель». Но не догнал. А догнал бы, наверняка сбил бы, убил. На экране Девятаев и Хобом выпивают по рюмке водки и обнимаются. Все позади, после войны прошло больше полувека.

…Идея «чудо-оружия», ковавшегося гитлеровцами на острове Узедом, никуда не делась, обретя новую жизнь в том же 1945 году на другом континенте. Об этом – в одной из последующих глав. Покуда же расскажу о судьбе двух других советских военнопленных, совсем не похожей на героическую историю Кривоногова и Девятаева.

Глава 6

Два капитана

4 августа 1944 года на скамье подсудимых в военном трибунале Киевского военного округа в окружении конвоя сидели два капитана Красной армии. Оба предстали перед судом по обвинению в измене родине, а точнее – в предательстве членов киевского подполья. Костенко Иван Иванович, 1907 года рождения, украинец, из крестьян, бывший член ВКП (б), не судимый, капитан РККА, до войны начштаба 224-го стрелкового полка. Несвежинский Абрам Зельманович, он же Нестеров Александр Алексеевич, 1910 года рождения, из рабочих, еврей, бывший член ВКП (б), судим в 1934 году за очковтирательство, капитан РККА, до войны начштаба, перед пленением командир 194-го стрелкового полка.

Между ними было немало общего, не одно только воинское звание. Перед войной оба служили на Украине, их полки дислоцировались недалеко друг от друга. Оба, хотя и в невысоких чинах, занимали довольно-таки крупные должности, и это при том, что один из них имел судимость. Быстрое продвижение по службе, вероятно, объяснялось предвоенными репрессиями среди командного состава, из-за чего в армии возникало много вакансий. Оба попали в плен в Уманском котле в августе 41-го года, в сентябре оказались на свободе. Два года жили на оккупированной территории, причем жили неплохо, заводили романы с женщинами, у капитанов водились деньги, и немалые, поскольку они занимались нелегальной торговлей, проще говоря – спекуляцией. В сентябре 43-го, когда Красная армия была уже совсем близко, решили примкнуть к борьбе с оккупантами и вошли в подполье, заняли в нем высокое положение, но скоро вместе с другими подпольщиками были арестованы немецкой контрразведкой. В тюрьме оба пошли на сотрудничество с немцами, за что военный трибунал приговорил их к одной и той же мере наказания – десяти годам лагерей плюс три «по рогам», то есть поражения в правах. Дальнейшую их судьбу выяснить не удалось – в материалах дела ничего не нашлось, ничем не смогли помочь и историки, знатоки киевского подполья, прошерстившие все тамошние архивы.