Лев Симкин – Мост через реку Сан. Холокост: пропущенная страница (страница 13)

…Яновский лагерь будет ликвидирован в ноябре 1943 года, после расстрела оставшихся в живых узников казнят и музыкантов из оркестра Штрикса. Они вновь сыграют «Танго смерти» и по одному будут выходить на середину круга под пули эсэсовцев. Последним выйдет профессор и, опустив скрипку, поднимет над головой смычок и на немецком языке запоет польскую песню: «Вам завтра будет хуже, чем нам сегодня».

Мелодию «Танго смерти», как и фото лагерного оркестра, можно найти в Сети, но та ли это мелодия на самом деле, не известно. Ноты не сохранились, а несколько уцелевших узников при попытке воспроизвести ее по памяти впадали в транс или заходились в рыданиях.

К тому моменту молодых людей из Перемышля там уже не было, их увезли в Белжец. Белжец был одной из трех фабрик смерти (еще Собибор и Треблинка), выстроенных на территории Польши в рамках государственной программы Третьего рейха, согласно которой предполагалось провести «переселение» большей части еврейского населения Европы. Программа получила название «Операция «Рейнхард» – по имени убитого партизанами в Праге шефа РСХА Рейнхарда Гейдриха, того самого, который созвал 20 января 1942 года Ванзейскую конференцию об «окончательном решении еврейского вопроса».

«Высмеивал гестапо»

Вступать в споры с гестапо было небезопасно. В 1935 году прусский высший административный суд принял постановление, в соответствии с которым приказы и действия гестапо не подлежали судебному пересмотру в судах. Как разъяснил официальный юрист нацистской партии обергруппенфюрер СС Вернер Бест, «до тех пор, пока полиция осуществляет волю руководства, она действует в рамках закона». «Закон и воля фюрера неразделимы», – подчеркнул Геринг в беседе с прусскими прокурорами 12 июля 1934 года.

Это происходило в том самом прусском суде, который издавна славился своей независимостью. Фридрих во время строительства Сан-Суси хотел снести стоявшую рядом ветряную мельницу и предложил выкупить ее у хозяина. Мельник наотрез отказался, а в ответ на слова короля, что он мог бы ее конфисковать, ответил: «Да, ваше величество, могли бы, если бы в Берлине не было судебной палаты». Та мельница до сих пор там стоит.

Себастьян Хафнер, после окончания юридического факультета служивший в Прусском апелляционном суде в качестве референдария (своего рода помощника судьи), вспоминал, как на его глазах туда пришли новые безграмотные, но полностью послушные судьи. Один такой внушал коллегам – «дескать, старое параграфное право приостановлено; он поучал опытных, пожилых судей, мол, надо понимать дух, а не букву закона, цитировал Гитлера… Жалко смотреть было на старых судей во время этих лекций. С невероятно удрученным видом они утыкались в разложенные перед ними бумаги, вертели в руках скрепки или промокашки».

Мартин Нимеллер

Но даже если судьи проявляли при рассмотрении политических дел некоторую самостоятельность, это не мешало гестапо в конечном счете настоять на своем. Берлинский пастор Мартин Нимеллер, автор переведенной едва ли не на все языки проповеди «Когда они пришли…»[11], в марте 1938 года попал под суд за то, что в одной из проповедей позволил себе осторожно покритиковать фюрера. «Мы должны повиноваться Господу, а не человеку!» – воскликнул он, в чем гестапо усмотрело «скрытые нападки» на государство (была в рейхе такая уголовная статья). Суд приговорил его к тюремному заключению, несмотря на все заслуги. Как и Баттель, Нимеллер был ветераном Первой мировой войны, награжденным Железным крестом, и членом нацистской партии. Назначенный судом небольшой срок он фактически отбыл за время следствия, но гестапо схватило его на выходе из зала суда и отправило в концлагерь Заксенхаузен, где он пробыл до 1945 года.

Как сказано в одном из рапортов будущего внутреннего расследования СС, «будучи представителем ответчиков в судебном процессе по делу о нарушении общественного порядка, он в злобной манере нападал на сотрудников Главного полицейского управления земли Бреслау». В том же 1937 году он подвергся порицанию со стороны Дисциплинарного совета коллегии адвокатов Бреслау за то, что «высмеивал гестапо в открытом суде».

Старая синагога в центре бывшего еврейского квартала, на протяжении трех с половиной веков духовный, социальный и образовательный центр евреев Перемышля

Могло быть и хуже. 10 марта 1933 года мюнхенский адвокат Михаэль Зигель отправился в полицейский участок, чтобы написать жалобу против ареста одного из своих клиентов, еврея, отправленного в концлагерь Дахау. Полицейские жестоко избили Зигеля, разорвали ему брюки и заставили пройтись по улице с плакатом с надписью: «Я больше никогда не буду жаловаться в полицию!»

Закрытое гетто

С 14 июля выход из гетто был запрещен. Через каждые 200 метров с двух сторон забора с рядами колючей проволоки повесили объявления: «Пересечение границы гетто карается смертью». До этого евреям разрешалось свободно ходить по улицам, хотя и с повязками на рукавах.

«Тебе, наверное, интересно, как выглядит закрытое гетто, – писала в дневнике Рения. – Совсем обычно. Вокруг колючая проволока, охранники следят за воротами (немецкий полицейский и еврейская полиция). Выход из гетто без пропуска карается смертной казнью… Масса рабочих занята строительством высокой стены. Мы слышим мрачный стук молотков; грубая древесина кладется поперек проема больших ворот. Когда ворота закроются, мир будет полностью отрезан».

Из двух входов в гетто остался один, рядом с мостом через Сан. Его помогала охранять «еврейская полиция», сформированная немцами при участии юденрата. На нее возлагалось выполнение немецких приказов, поддержание порядка и чистоты в гетто. Несмотря на то что еврейская полиция активно помогала эсэсовцам в отправке евреев в концлагеря, ее члены в большинстве своем в конечном счете разделили судьбу других жертв Холокоста.

Гетто. Еврейская больница

«Но жизнь продолжается, – вспоминала Александра Мандель. – Помимо частных магазинчиков и киосков, полных товаров по ценам черного рынка, в квартале есть несколько официальных магазинов. В них хлеб по карточкам – 50 декаграмм (полкило) на человека, назначенные юденратом. И ради этой жалкой порции бедняки толпятся и выстраиваются в длинную, извивающуюся, шумную очередь, перегораживающую улицу».

20 июля немецкие власти потребовали от евреев 1,3 млн злотых, обещав, что выплата этой суммы будет гарантировать мир и покой. Александра Мандель рассказывает, как в два часа дня всех жителей гетто созвали к юденрату, расположенному в здании бывшей гимназии. «Школьный двор, некогда наполненный веселыми песнями, завален мусором, загроможден выброшенными школьными партами и полон людьми с повязками на руках. <…> Глава юденрата Дулдиг: мы должны отказаться от всего, что у нас есть, если хотим продолжать существовать. Какая-то дама бросает на стол золотую цепочку, кто-то снимает с пальца кольцо, кто-то кладет золотые часы. Я смотрю на эту странную, отчаянную вспышку самопожертвования: эта растущая куча драгоценных вещей – цена нашей жизни…»

Александра Мандель и еще нескольких доверенных лиц «ходят от дома к дому. <…> И везде люди в повязках. Больные старухи, седобородые старики, переутомленные женщины, тихие дети. Одни предлагают вдвое, втрое больше, чем просят, другие спорят и торгуются. <…> Наш портфель наполняется деньгами, ценностями. Мы быстро выписываем квитанции… Умирающая старуха снимает с пальца обручальное кольцо. Она передает его и проклинает немцев: «Проклятый народ, они даже не дадут мне умереть с кольцом мужа». По переулкам, через сумрачные дворы возвращаемся в юденрат. Там страшная суета. <…> Звон монет смешивается с громким счетом. Это какая-то ужасная, чудовищная биржа, в которой мы пытаемся обменять деньги на наши жизни». Ничего этого, понятно, не случилось – у них забрали и деньги и жизнь. Ведь за день до этого, 19 июля 1942 года, Гиммлер издал приказ, которым предписывалось до 31 декабря провести «переселение» (кодовое обозначение убийства) всего еврейского населения Генерал-губернаторства. Начиная с этой даты в бывшей Польше не должно было остаться ни одного еврея.

Спустя три дня в Перемышль прибыл гауптштурмфюрер СС Мартин Фелленц, полномочный представитель высшего командования СС и полиции в Кракове. Для согласования технических деталей «акции» – депортации евреев из гетто в лагерь смерти – он собрал представителей заинтересованных ведомств. Всех, за исключением представителей ортскомендатуры. К тому моменту там сменился комендант, это место занял 47-летний майор Макс Лидтке, переведенный с повышением в Перемышль из Греции. Нового главу комендатуры пригласить забыли, так что возражать было особо некому. Правда, руководитель филиала Краковского бюро труда, уже упоминавшийся Нойманн представил рапорт, где говорилось, что одна только работа по расчистке и сносу развалин и обломков зданий оправдывает временное пребывание в городе евреев, способных работать. Поэтому он предложил до поры ограничить «переселение» только теми, кто к работе не пригоден. Его предложение было отвергнуто.

Еврейские рабочие находились в прямом подчинении ортскомендатуры и рассматривались офицерами вермахта как «свои», даже получали питание из армейских кухонь. «Работая на вермахт, мы оставались под защитой военных властей, – рассказывал воеводской исторической комиссии в Пшемысле Самуэль Игиэль, бригадир еврейской рабочей колонны, – один из немногих выживших. – Наличие красной рабочей карточки вермахта долгое время давало нам почти привилегированное положение по сравнению с остальным еврейским населением. <…>Однако быстро выяснилось, что такая гарантия ничего не стоила».