Лев Савельев – Дом сержанта Павлова (страница 22)
Сабгайда любил показывать семейную фотографию. Как хорошо, что перед отправкой на фронт он повел своих к деревенскому фотографу! Колхозный шофер, который должен был отвезти Сабгайду на станцию, уже неистово гудел, когда Аннушка еще только натягивала жакетик и праздничную юбку. Второпях она не успела ни переодеть, ни причесать детей и даже не заметила, что трехлетний Владик, стоя перед фотоаппаратом, напялил на себя огромный отцовский картуз. На лице у очень молодой, коротко остриженной худенькой женщины застыло выражение глубокой грусти.
Товарищи участливо разглядывали карточку и покачивали головами.
— Это здесь она выглядит слабенькой, а вообще-то она у меня бедовая, — говорил Сабгайда и прятал во внутренний карман гимнастерки драгоценный квадратик плотной бумаги, с которым он никогда не разлучался.
После коллективного чтения писем обычно заводили патефон.
В полумраке раздавался знакомый, но словно немного осипший голос певца (иголка давным-давно притупилась):
Подперев руками голову, слушает песню Турдыев — он вспоминает свой Таджикистан. Притих в уголке автоматчик Цугба — ему тоже видится родной край: солнечная Абхазия. В казахских степях витают мысли Мурзаева; заслушался и Мосияшвили — лицо его непривычно серьезно; и низко опустил голову Григорий Якименко, горюя о милой Украине, стонущей под сапогом оккупантов.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
БОЕВЫЕ БУДНИ
В сентябре, получив ранение, Дронов попал на пункт сбора раненых — так называлась щель, наспех вырытая саперами в косогоре.
Весь день туда сносили людей, но сколько Дронов ни допытывался — так толком и не узнал, что происходит в его третьем батальоне.
И только ночью в тесной щели появился Кокуров. Комиссар батальона с трудом отыскал Дронова. Если б не слабый, но такой знакомый оклик «Николай Сергеевич!», Кокуров ни за что не узнал бы в этом мертвенно-бледном человеке Виктора Дронова, с которым он так искренне и тепло дружил.
— Где же ты, Виктор, за поганую пулю ухватился? — укорил Кокуров.
— На самом пороге капе, — тихо ответил комбат.
От комиссара Дронов узнал новости. А потом, за Волгой, он продолжал получать «политдонесения» — так именовал он короткие записки, которые Кокуров посылал ему в медсанбат при каждой оказии. Писали и другие, так что все это время Виктор Иванович хорошо знал о жизни батальона.
Нелегким делом оказалось избежать отправки в тыловой госпиталь. Рана была серьезной, потеря крови ослабила организм. Но как мог Дронов оставить свой батальон, с которым прошел длинный, тяжелый путь от Харькова!
Хирург, оперировавший развороченную у самого плеча руку, понимал это.
— Чижик перевязывала? — спросил он. — Вижу, ее работа! Вернетесь — подарите ей пуд шоколаду. За спасенную руку — право, не дорогая цена…
Она действительно спасла комбату руку, но все же ему пришлось пролежать в медсанбате целый месяц.
Выписавшись, Дронов переправился в сумерках через Волгу. Когда он появился на сталинградском берегу, уже совсем стемнело.
Верный ординарец вел Дронова на командный пункт батальона, тщательно прибранный к возвращению хозяина. Но тот, видимо, не спешил «домой».
— Веди в полк, — коротко приказал он Формусатову.
Формусатов растерянно посмотрел на комбата и нехотя свернул влево, в траншею, ведущую к штабу полка.
— Залатали? — приветливо встретил Дронова командир полка. — Очень кстати вернулись, Виктор Иванович, очень кстати.
С места в карьер полковник начал объяснять ему обстановку. Противник усиливает нажим. Сильнейшие бои идут в районе заводов. Тракторный пришлось отдать…
Об этом Дронов слышал еще на переправе. Пламя пожарищ было видно даже в медсанбате.
Елин продолжал. Жмет немец и на участке полка. Только недавно с трудом отбились в «Доме Павлова». Эту кость в своем горле противник в покое не оставит. Значит, задача третьего батальона…
— А теперь попьем чайку, Виктор Иванович? — пригласил Елин в заключение. — В честь возвращения. А?
Дронов смущенно поблагодарил — он торопился к своим. Полковник не стал задерживать.
Было еще не поздно, когда Дронов появился наконец в батальоне. На командном пункте он застал Жукова.
— Богато живете, — одобрительно оглядываясь, заметил комбат.
Стараниями Коли Формусатова просторный подвал разрушенной тюрьмы принял и вправду комфортабельный вид. Все помещение довольно хорошо освещалось несколькими лампами, сделанными из снарядных гильз.
— Это он все мастерит, — кивнул Жуков на ординарца, уже хлопотавшего вокруг банок с консервами.
Тем временем в штабе начал собираться народ. Пришел Кокуров, а когда весть о возвращении комбата распространилась, появились Наумов, Дорохов, Авагимов, Маруся Ульянова…
Вернись командир батальона из госпиталя в другое время, разговор затянулся бы до утра. Но сейчас немец жмет, и «сабантуй» может повториться каждую минуту.
Командиры рот коротко доложили обстановку. Дронов решил немедленно осмотреть оборону — и на мельнице, и в «Доме Заболотного», и в «Доме Павлова».
Начали с мельницы.
В сопровождении Авагимова и Формусатова комбат прежде всего обошел три вынесенных вперед пулеметных гнезда. Их огонь достает и до «Молочного дома», что через площадь, и до верхних этажей Дома железнодорожника, и до Г-образного дома.
— А тут братья Карнаухи, — сказал Авагимов, проводя Дронова по боковой траншейке в окоп. — Земляки того Глущенко, что вместе с Павловым дом разведывал.
Капитан хорошо помнил этих уже не молодых солдат. Шестеро «старичков», земляков-ставропольцев, прибыли в батальон одновременно. Все попросились в одну роту.
В просторном окопе поеживался у ручного пулемета Тимофей Карнаухов. Его двоюродный брат Семен, потягивая самокрутку, лежал на дне окопа. Увидев начальников, солдаты подтянулись.
— Ну, как, дружки-землячки, — вышибаем из Гитлера дух? — спросил Дронов, заходя в окоп.
— Вышибаем, товарищ капитан, — Ответил за обоих Тимофей. — Только дух в Гитлере дюже тяжелый, никак не вышибешь…
— Правильно говоришь, дружок, сильно тяжелый. А вышибать все же на́м придется, никому другому…
Слабый свет ракеты, медленно опускавшейся где-то вдали, достиг и этого окопа. Наметанный глаз Дронова отметил здесь полный порядок. Проверив пулемет, комбат отправился дальше.
Но вот на мельнице осмотрено все. Дронов остался доволен. Молодец Жуков, управился. Видать, хлебнули тут, пока он отлеживался на чистых простынях…
Все же дотошный хозяин не мог оставаться спокойным, пока не осмотрел каждый закуток. Приметив, что еще какие-то траншеи тянутся вдоль тыловой стороны мельницы, выходящей к Волге, Дронов завернул и туда. На развилке неглубокая узкая траншейка резко отличалась от всех остальных. Пробраться здесь можно было разве только ползком.
— Это к водоему, — объяснил Формусатов. — Жильцы из «Дома Павлова» здесь по воду ходят. Да вот как раз и они. Только часовой, видать, не пускает…
Слышался приглушенный разговор.
— Мы из «Дома Павлова», — утверждал уверенный женский голос.
Другой голос был упрямый:
— Уходи, буду стрелять!..
Тогда послышался третий спокойный и густой голос:
— Русским языком говорят тебе, садовая твоя голова: из Павлова дому они… Детишки там малые, обратно же старушки… Нельзя им без воды…
Но часовой стоял на своем:
— Уходи, стрелять буду…
— Заладил, зараза, «стрелять, стрелять». Ты патроны для Гитлера прибереги, — пробурчал бас. — Сколько раз брали воду, а тут ему вожжа под хвост. Ну что ты с ним будешь делать?.. — И, видимо обращаясь к спутницам, добавил: — Уйдемте отсюда, а то, не ровен час, этот дурак еще и застрелит…
Бас принадлежал бойцу Василию Сараеву, который на этот раз вызвался проводить Зину Макарову и Янину к заброшенной известковой яме.
— Ты этих людей знаешь? — спросил Дронов Формусатова.
— Как же не знать, товарищ капитан, — удивился ординарец, — раз они тут живут? Еще девчонка с ними всегда ходила, бойкая такая… Ранило ее.
Капитан приказал пропустить женщин с ведрами и в сопровождении Наумова и Формусатова направился к «Дому Павлова».
Шли по ходу сообщения. Здесь, на открытой местности, шум клокотавшего в заводском районе боя слышался еще явственнее.
Дронов отметил, что траншея в порядке, достаточно глубокая. Местами на дне уложены кирпичи. Это хорошо, а то дожди превратили почву в месиво.
— Тут раз так налило — хоть на лодке плыви! Форменная Венеция, — щегольнул Формусатов красивым словом. — Ребята две ночи воду ведрами вычерпывали.
У каменной стены, преграждавшей траншею, Наумов остановился и к чему-то прислушался. Что можно различить в непрекращавшемся слитном шуме, было известно, вероятно, ему одному.