Лев Савельев – Дом сержанта Павлова (страница 11)
В подвале кто-то есть. Здесь тоже едва мерцает каганец. Настороженная тишина. Люди всматриваются в вошедших. И вдруг из глубины раздался знакомый голос:
— Павлов, ты?! И тебя застукало? — Голос тревожный, приглушенный — это санинструктор Калинин.
— Как так застукало? Не пойму, про что ты говоришь.
— Тут же фашисты! — с отчаянием воскликнул Калинин.
— Нет их тут больше, — успокоил Павлов. — Поутекали. Правда, один там остался лежать, — он показал наверх. — А теперь вот что: вылезай-ка из подвала и давай с нами. Дела пропасть. За раненым твоим народ приглядит.
— Приглядим, конечно. Не сомневайтесь! — послышались голоса.
Теперь уже впятером бойцы принялись обследовать оставшиеся две секции.
После осмотра третьего и четвертого подъездов разведчики снова перебрались во второй подъезд. Отсюда была хорошо видна вся площадь.
Павлов распределил людей. Глущенко и Александров будут наблюдать за площадью, Черноголов — за частью двора, примыкающей к подъезду.
Итак, картина ясна. Противника здесь нет, дом занят без единого выстрела. Управились довольно быстро, пожалуй, меньше чем за час. Зато какого огромного напряжения потребовал этот час! Уж лучше бы выдержать бой, чем эта неизвестность, чем это ежеминутное ожидание стычки. Во всяком случае, устали больше, чем после боя…
Но передышки быть не может. Надо послать донесение и подготовиться к обороне. Атаку следует ожидать каждую минуту.
Вырвав из блокнота листок, Павлов нацарапал огрызком карандаша:
— Давай, Калинин, быстрее неси комбату.
Калинин скрылся за дверью, и тотчас же поднялась стрельба.
Стреляли совсем близко, слышно было, как пули шлепались о стены дома.
Сжалось сердце. Неужели Калинин погиб? А ведь все шло так хорошо!
Как же с донесением? Послать еще одного человека? И остаться оборонять дом-громаду втроем?..
Но раздумывать не пришлось.
— Идут! — раздался тревожный голос Александрова, наблюдавшего из окна второго этажа.
На площади появились темные фигуры. Это ползком подбирались к дому фашисты.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ИЛЬЯ ВОРОНОВ И ДРУГИЕ
Вместе с приказом отправить в зеленый дом разведку командир роты получил от Жукова еще одно боевое задание: подготовить группу в составе 15—20 человек, которая закрепилась бы в этом доме.
— Кого послать, вам виднее, — сказал комбат. — Но одно, товарищ Наумов, учтите: полковник приказал этот дом занять и удержать, — на последнем слове Жуков сделал ударение.
Наумов мысленно пересчитал своих людей. Поредела, ох, как поредела рота за эту сталинградскую неделю. Один взвод — в развалинах, именуемых «Домом Заболотного»; другие — закрепляются на мельнице. Отсюда брать людей нельзя. Ведь именно к мельнице рвутся немцы с таким остервенением. Стоит только предпринять где-нибудь поблизости активные действия, как противник сразу же обрушивает на нее артиллерийский и минометный огонь.
В то время Наумов еще не знал, что́ предстоит вынести этой кирпичной коробке. Между тем немцы придавали мельнице огромное значение — на их схемах она именовалась «фабрикой» («Fabrik»). Они поняли, что это самое удобное место для нашего опорного пункта, пользуясь которым можно на большом участке преграждать путь к Волге, и поставили своей задачей любой ценой стереть «фабрику» с лица земли[1].
Толстые стены мельницы — надежное укрытие.
Обдумывая план захвата зеленого дома, Наумов решил на первых порах направить туда по крайней мере один станковый пулемет, два противотанковых ружья, миномет и пять — шесть автоматчиков.
Командир пулеметной роты Дорохов выделил для этого расчет старшего сержанта Ильи Воронова. Это был лучший пулеметчик роты.
Воронов пристрастился к стрельбе еще в предвоенные годы, когда он, колхозный парень, с увлечением посещал осоавиахимовский кружок. Уже тогда Воронову больше всего пришелся по душе «максим». А когда настала пора идти на действительную службу — это было осенью 1940 года, — допризывник уже мог с завязанными глазами разобрать и собрать пулемет.
Само собой разумеется, что новобранца зачислили в пулеметную роту. Воронов сразу же продемонстрировал свое искусство, чем немало удивил не только бойцов роты, но и видавших виды командиров. Тогда-то он и получил свое первое поощрение — внеочередную увольнительную на целый день. К зависти товарищей, молодой солдат совершил увлекательную прогулку по чудесному закарпатскому городу Черновцы, где стояла тогда часть.
Об удивительном новобранце прослышали в полковой школе.
— Пойдешь к нам? Командиром будешь, — сказал ему кто-то из офицеров.
— Пошел бы с охотой, да грамоты маловато…
А откуда было взяться у него той грамоте, если учиться больше трех зим не пришлось. Одиннадцати лет, лишившись отца, Илюха остался за старшего «мужика» в бедняцкой семье. Покойный отец всю жизнь батрачил и только при Советской власти обзавелся землицей и лошаденкой, да почти не попользовался ими: не выдержало здоровье, подорванное непосильным трудом. С ранних лет Илюха стал на зиму уходить в Донбасс, на строительство железной дороги. Так что было не до учебы…
С полковой школой ничего не вышло.
Но все же Воронова в сержанты произвели — уж больно хорошо знал солдат свое дело.
С началом войны он стал проситься на фронт, но его не послушали и перевели в запасный полк.
— Начальству виднее, где вы нужны, — коротко отрезал политрук, когда сержант пытался обжаловать этот перевод.
Воронов хмуро опустил глаза.
— Да, пойми ты, парень, — политрук перешел на неофициальный тон. — В бою, как ты там храбро ни действуй, стрелять будешь только из одного пулемета. На два сразу не разорвешься. А тут — если научишь, скажем, сто человек, то по фашистам одновременно смогут палить сто пулеметов. Вот и соображай, что для Родины полезней!
Воронов соглашался, но проходил день-другой, и он снова вырывал из школьной тетрадки листок бумаги и писал очередной рапорт.
После одного такого рапорта, написанного пусть не каллиграфически, но зато от всей души, Воронова отправили, наконец, с маршевой ротой на фронт.
Но и на фронте ему пришлось заниматься все тем же — обучать бойцов пулеметному делу: на участке Юго-Западного фронта, куда он попал, стояло длительное затишье, лишь изредка прерываемое боями, о которых в сводках Совинформбюро сообщалось, как о боях местного значения.
Боевое крещение Воронов получил 23 февраля. Этот первый бой навсегда остался в его памяти. В день двадцать четвертой годовщины Красной Армии его расчет поддерживал вылазку стрелковой роты. Двоих из расчета убило, двоих ранило, а он уцелел, продолжая поддерживать стрелков, пока те не выполнили боевую задачу.
После этого боя батальон простоял в лесу еще три месяца. Воронов продолжал обучать новое пополнение.
— Пулеметчик только тогда страшен для врага, когда он жив и стреляет. Мертвый врагу не помеха, — говорил он молодым бойцам. И пояснял: — Не пожалеешь пота, чтобы саперной лопаткой поработать, будешь вести огонь безотказно — и врага уничтожишь, и сам цел останешься.
Однако в очередном бою он со своим пулеметом первым выскочил из блиндажа и сразу был ранен. А отлежавшись в госпитале, попал в 13-ю гвардейскую дивизию, которая стояла тогда за Волгой. Дорохов быстро определил в этом высоком, ладно скроенном сержанте его живую струнку. И Воронов снова занялся тем, что стало его призванием: учил пулеметчиков…
В первый же день боя на сталинградской земле Воронов и бойцы его расчета отличились.
Сразу после переправы расчет Воронова был оставлен для охраны командного пункта батальона, временно расположившегося в доме с вывеской «Клуб водников». Но батальон тут же получил приказ наступать, и пулеметчиков послали вверх, по крутому каменистому обрыву, и дальше — по Солнечной улице… Весь день шел тяжелый бой. Потом был бой за среднюю школу, бой за военторг. А затем произошло то, о чем Илья Воронов не забудет никогда.
День клонился к концу. После горячего боя выдалось нечто вроде затишья. Расчет засел в полуразрушенном домишке неподалеку от здания военторга. Ствол пулемета, установленного посреди комнаты на обеденном столе, был направлен через раскрытое окно на площадь. Вдали слышались раскаты артиллерии. Изредка где-то рядом разрывались снаряды, и тогда сотрясались малонадежные стены. Каждый боец занимался своим делом: один вел наблюдение, другой набивал ленту патронами, кто-то жевал…
Воронов решил воспользоваться передышкой:
— Вы, ребята, тут понаблюдайте, а я пойду доложу командиру роты, где мы находимся.
Когда минут через пятнадцать он вернулся, дверь в комнату, где оставались люди, оказалась наглухо закрытой изнутри. Он нажал — дверь не поддалась.
— Ребята, откройте! Молчание.
Уж не заблудился ли? Но нет, домик тот же, и комната та же, сомнений не могло быть. Воронов изо всей силы нажал на дверь еще раз, продавил филенку и просунул в отверстие голову.
Темно. Пыль. С большим трудом разглядел он стоящие торчком доски на том месте, где еще четверть часа назад находился пулемет… В комнату угодил снаряд.
— Ребята все погибли… Пулемет согнуло в дугу… Один я остался, — едва слышно докладывал потом Воронов командиру роты.
— Иди получай новый пулемет. Злее драться будешь…
Злее… Чего-чего, а злости накопилось у него достаточно, чтоб сторицей отплатить врагу сразу за все: за родное село Глинки, где осталась старенькая мать да сестры, и за кровь товарищей, и за камни Сталинграда…