Лев Пучков – Привычка убивать (страница 27)
— Да-да, конечно, — Лиховский с усилием отвел взгляд от Алисы и приглашающе махнул рукой. — Прошу. Вы приехали к себе домой, вы не гости. Я все для вас сделаю…
Хозяин усадьбы удивил Рудина не только чудаковатостью, но и полной несопоставимостью с прижизненным образом Алисиной сестры. Не ожидал Пес, что у такой бой-бабы будет вот этакий бойфренд. Плешивый, очкастый, рыхлый, рассеянный и вообще не от мира сего. Рудину виделся на его месте высокий плечистый мачо с лицом конченого негодяя, хитрющий и пронырливый, снайперски стреляющий с обеих рук и способный в рукопашном бою уломать целое отделение опытных бойцов. А тут… Историк! Ха-ха три раза. Чего только не бывает в этом странном мире…
— Пошли на бум, — скомандовал Рудин Борьке, удовлетворившись наконец качеством апортировки — лохмомордые мерзавцы, кажется, стали понимать, чего от них хотят. — Работай сам, я отлучусь по делам.
Никаких особенных дел у Пса в этой усадьбе не было. Просто хотелось еще разок толкнуться к Алисе, закрепить полученный результат. В принципе благоприятная тенденция место имела: последние два дня недотрога начала нехотя разговаривать с Рудиным, а до этого вообще не отзывалась — молчала, как бука. С самого начала поселилась в комнате с Борькой, любые попытки Пса реализовать законные бойфрендовские права категорически воспринимает в штыки. Но вчера, когда он попытался ее обнять, не оттолкнула — только тихо сказала:
— Пожалуйста — не трогай меня. Как ты можешь после такого чего-то хотеть?
А Рудин хотел — здоровый организм тренированного воина требовал своего. Ничего, мы эту крепость возьмем — помаленьку, полегоньку. Нечто подобное было в самом начале знакомства — только в более легкой форме. Справились. Животворящее природное начало непобедимо — вот на этом и следует стоять. Вчера не оттолкнула, сегодня можно будет легонько поцеловать в ушко — и тут же убраться восвояси, завтра поцеловать покрепче, а послезавтра… Хм, что будет послезавтра, можно только предполагать.
А потом нужно пообщаться с хозяином: этот плешоган просил зайти после тренировки, обещал озаботить какой-то интересной работенкой. Посмотрим, чего этот чудик такого интересного может нам предложить…
Глава 3
— Осень. Лист последний самый. В небе прочертил строку. Эмм… Меркнет световая гамма. Скоро ветер — зверь упрямый. Бросит снегом на скаку. Кхм…
— Это кто? — заинтересовался Василий, обмакивая пук ветоши в масло. — Александр Сергеевич?
— Это я, — скромно признался Соловей, вхолостую водя сухой тряпкой по глянцевито поблескивающему стволу карабина и мечтательно глядя на каракулевые облачка, ползущие по не правдоподобно синему сентябрьскому небу. — Стихарю помаленьку. Нет — поэтизирую. Так правильнее будет. Погодень располагает, понимаешь ли…
— Ну-у-у! Молоток, уважаю, — похвалил Василий, одобрительно мотнув бородой, и не преминул заметить:
— А в маслице-то макни, Твардовский ты наш. Чего всухую дерешь? Толку — ноль.
— Осень тихо входит в душу. Не врывается, как лето, — автоматически последовав совету егеря, Соловей макнул тряпку в масло и вновь вернулся в поэтическим изыскам. — Желтизна пророчит стужу. Эмм… просится тоска наружу. Не люблю ее за это. Эмм… Не люблю ее за грусть, что светла и бесконечна… Ммм… О! Что похабно и беспечно… раздевает девку-Русь… Вот.
— Ни хера себе! — вроде бы бесхитростно порадовался Василий. — Ну ты, блин, даешь, мать твою! Ну ты… Токо я не понял: кто кого раздевает-то?
— Прикалываешься? — Соловей отпустил взглядом облака и подозрительно уставился на Василия. — Тут такое построение фразы, что и коню понятно, кто кого раздевает.
— Ни хера не понятно, — встопорщился Василий. — Раздевает девку Русь. То есть — Русь раздевает девку. Какую девку, спрашивается? Почему она ее раздевает? И вообще: откуда девка взялась? Сначала о ней ни слова не было!
— Коню понятно, что если речь идет об осени, то она и раздевает девку-Русь! — живо отреагировал Соловей. — Осень! Понимаешь? Листья — как одежды. Облетают листья, Русь остается голой.
— А-а-а, вона как! — притворно «допер» Василий. — Голой, значитца! Стриптиз, типа? Ну-у-у! Вы, поэты, мать ва-шу, иногда такое загнете — хоть стой, хоть падай. Ха! Голожопая Русь — это того… мгм… Ха!
— Вредный ты дядька, Василий, — огорчился Соловей, потратив на тщательное изучение физиономии собеседника с полминуты и убедившись, что из-за напускной глуповатой озабоченности явно торчат здоровенные волосатые уши истинной егерской сущности. — Все с подколками да подковырками. Нет чтобы тихо порадоваться: не очерствел окончательно человек, красота природы из его души высекает эти… ммм… ну, искры, что ли. А человек этот далекий от поэзии, дилетант, можно сказать. Радоваться надо! Прозрел человек, достала его природа! А ты что?
— А что я? — Василий хитро прищурился. — Мы с тобой две недели живем вместе, а за это время я от тебя, кроме «ну», «ага» и матюгов, ничего не слыхал. А сегодня — вишь ты! — разнесло его. Девку-Русь он раздевать собрался! Ха!
— Тормоз ты, Василий, — безнадежно махнув рукой, резюмировал Соловей и неожиданно, безо всякого перехода, предложил:
— А может, тебя по еблищу пару раз треснуть? Помнится, ты три дня добрый был да понятливый после того, как Пес тебе в репу заехал. Давай тресну, а? — И с готовностью привстал из-за стола, красноречиво положив карабин на столешницу и обтерев руки об штаны.
— Видали мы таких трескунов! — Василий, сохраняя на жидкобородой личине язвительную ухмылку, на всякий случай подался назад и укоризненно добавил:
— Шутки у тебя, Иван, того… с придурью. Ты чисти давай, чисти! Тоже мне, помощник хренов…
— А это не шутки, — тихо уведомил Соловей, бочком огибая стол и приближаясь к хозяину усадьбы с явно враждебными намерениями — мосластые кулачищи разминает, дурак здоровый, похрустывает костяшками да неотрывно смотрит внезапно округлившимися глазами. Можно сказать — кровожадно смотрит! Оманьячел, короче, от безделья. Внезапный припадок.
— Давно пора тебя в стойло поставить, сволочь бородатая. Нет, не поставить — положить. Ты всех уже достал своими приколами. Ты что же это сделал, а? Ты такое светлое чувство испоганил, такое чувство…
— Да ты че, Вань?! — От столь неожиданного поворота событий вредный егерь мгновенно утратил насмешливость и в непритворной тревоге метнулся взглядом по сторонам. Ай, какая незадача! Оружие разобрано, бежать поздно, позвать на помощь некого, а в личном зачете у тщедушного егеря против крепкоплечего ветерана малых войн шансы столь мизерные, что плакать хочется. — Да я… Шутил же я! Обидеть не хотел! Вань — я же по-доброму…
— А стихи… Стихи нормальные? — Соловей на миг остановился и задумчиво постукал кулаком по столу — А? Если по большому счету, без приколов?
— Да господи, боже ж ты мой! — со смятением во взоре егерь сложил ладошки перед собой — как на молитве, и вдохновенно крикнул:
— Обалденные стихи! Просто обалденные! — Пушкин это… того… Отдыхает, короче, Пушкин! Куда там, в задницу! Обалденные стихи!
— Ну ладно, раз так. По еблищу, значит, пока не надо, — примирительно буркнул Соловей, возвращаясь на место и, опять же, без перехода уточнил:
— Сколько, говоришь, до этой твоей Кабаньей пади?
— Так это… Ну, восемьдесят пять километров, — осторожно выдохнул егерь, с опаской наблюдая за своим визави. — Если на этой вашей бандитской тачке поедем, за полтора часа доберемся… Слышь, Вань, — а может, тебе не надо ехать? Мы бы и с Саньком управились… А? А то я этому Ефиму не доверяю что-то… Какой-то он легкомысленный… Может, не надо?
— Надо, Вася, надо, — вполне озорно подмигнул Соловей, перестав тупо смотреть перед собой в одну точку. — Два часа назад ты имел другое мнение насчет Ефима. Испужался?! А ты не бойся — у меня с психикой все в норме. Это я так пошутил. На крепость тебя проверил. Ты шутишь, и я шутю — оба мы шутники, блин… Ты лучше расскажи, как ты на кабана собираешься охотиться. Методику, так сказать. Если я не ошибаюсь, его кто-то должен гнать на засаду. Загонять, так сказать. Нас трое. А ты хочешь взять двух кабанов. Ну и как мы будем?
— Пошутил? — усомнился Василий, с недоверием глядя на молодого ветерана. — Ну и шутки у тебя, Иван. Гхм-кхм… А насчет кабана — это просто. Не, гнать никто не будет. Этот метод мне не нравится. А мы сделаем так…
И Василий принялся с увлечением излагать Соловью свою передовую методику индивидуального кабанобойства. Извините, уважаемый читатель, но я вас в детали посвящать не стану: егерь запретил. Уперся, сволочь волосатая, и все тут — секрет, говорит. Ну и черт с ним, перебьемся. А пока он тут живописует технологические тонкости, пойдем посмотрим, как поживают остальные обитатели егерской усадьбы, и вообще — что творится вокруг да около.
Вокруг все нормально: усадьба располагается в живописном сосновом бору, в заповедной зоне Белогорского охотничьего хозяйства. «Желтизна пророчит стужу…» — это не более чем игра воображения. Толстый ковер из пожухлых сосновых игл скорее бурый, нежели желтый, его наличие не приурочено к демисезонью — тут, в бору, всегда так. В любое время года, кроме снежной зимы, бор однообразен: сверху зелень, у подножия могучих деревьев — толстый ковер. Это однообразие создает иллюзию надежности и умиротворения, заставляет на некоторое время забыть о всех треволнениях насквозь пропахшего асфальтом и бензином города, который не так уж и далеко — в каких-то сорока километрах.