Лев Пучков – Операция «Моджахед» (страница 7)

— Чего собрались? — мрачно пробурчал Абу, так и не дождавшись, чтобы ему кто-то что-нибудь сказал и чувствуя себя неловко под этими пристальными взглядами исподлобья. — Я их не звал. Пусть по домам идут, это не цирк...

В его голосе я чувствовал лёгкое замешательство. Каким бы крутым он себя ни мнил, толпа настроена враждебно, ведёт себя довольно странно для такой ситуации, и кончиться это противостояние может чем угодно.

В толпе послышался лёгкий шум — люди раздались, пропуская какого-то мужчину. Мужчина сразу пошёл к нам, и я узнал его: это был муфтий нашего района, уважаемый на всём Кавказе человек, хаджи[4], который как никто другой разбирался в вопросах религии и шариатского права.

«Ну, попал ты, Усман», — с тревогой подумал я про себя. Мне сейчас придётся изворачиваться и из шкуры выскакивать, чтобы правильно перевести их беседу, сгладить резкости Абу и по возможности мягко интерпретировать вопросы муфтия. То есть с максимальной отдачей отработать те деньги, которые мне платят «Братья».

Муфтий дошёл до нас и встал прямо перед лошадью Абу. Кивнув на то, что успели притащить наши сборщики — нескольких баранов и лежащие рядом мешки, он коротко сказал:

— Забирайте. Уходите. Вас никто не тронет.

Я не успел рта открыть, Абу опередил меня. Его знаний в чеченском хватило, чтобы понять, что сказал муфтий.

— Скажи этому полуграмотному молле, чтобы шёл домой и ложился спать, — в голосе амира сквозило неприкрытое презрение. — Если он плохо учился в медресе, напомни ему, что есть такие вещи, как джихад и ушр[5]. Если он хоть немножко понимает толк в исламе, должен знать, что есть такие вещи.

Я несколько секунд размышлял, как бы это сгладить, и опять опоздал. Муфтий неожиданно заговорил на арабском — да так ловко, на аравийском диалекте, словно это был его родной язык.

— Полуграмотный молла немножко знает основополагающие догматы ислама и принципы гражданского устройства мусульманских государств, — муфтий усмехнулся. — Ушр имеют право собирать султан, халиф, имам либо его наиб. Мы тут в горах немного отстали от жизни... скажи нам, мы смиренно выслушаем: когда у нас объявили халифат? И что — был совет улемов, который избрал нового имама Северного Кавказа? А тебя, значит, назначили к нему наибом?

Он смеялся над амиром. Буквально в двух словах заткнул его за пояс — ответить тому было совершенно нечего. Никто никогда и никого не избирал, это было очевидно. То, что мы делали, было нашей личной инициативой.

— Слушай, хаджи, я ведь тебя просил — иди спать, — Абу сдерживался, но уже начал закипать, он не привык к такому обращению. — Идёт джихад, все правоверные должны помогать, кто чем может. Это что, объяснять надо? Вот скажи, сколько ты — лично ты, убил неверных?

— Ты, видимо, шутишь, воин, — муфтий покачал головой. — Я служитель культа, моё дело — забота о душах правоверных. Я по сану не имею права прикасаться к оружию. Моё оружие — слово.

— Вот видишь! — воодушевился Абу. — Все вы только на словах храбрые. Значит, вы будете слова говорить, а моджахеды должны воевать?

Тут муфтий хотел что-то возразить, но Абу ему не дал: вскочил на своего любимого конька и начал пылко вещать о джихаде и о категориях мусульман. Те, кто воюет, те, кто помогает, и остальные — враги. Он кивнул мне — я громко переводил, чтобы остальные тоже имели возможность понимать суть диспута. Закончил он так:

— Ты, видимо, забыл основной принцип джихада: «...убей неверного...»? Это основной принцип! Если ты сам слаб и боишься прикасаться к оружию, давай, помогай воинам. Скажи своим людям, пусть расходятся по домам, не мешают нам делать свою работу. Пусть покажут, что они настоящие правоверные. Иначе мы всё равно возьмём то, что нам надо... Но это уже будет не ушр, а джизья[6]. И мы постараемся, чтобы все правоверные узнали об этом...

— Кто тебе дал право подвергать ислам ревизии? — лицо муфтия в свете факелов было сурово, как древнее изваяние какого-то языческого божества. — Что вы себе позволяете, ты и такие, как ты? Основной принцип джихада: «убей неверного в себе», об этом знает каждый, кто хоть раз читал Книгу книг! Вы трактуете этот принцип так, как вам удобнее. Значит, что? Значит, вы — еретики.

— Прекрати, молла, — теперь было видно, что Абу сдерживается из последних сил — взгляд его в свете факелов отливал хищным блеском стали наполовину извлечённого из ножен кинжала. — Я тебя в последний раз прошу: скажи людям, пусть разойдутся. И сам уходи. Не доводи до беды.

Тут всё было предельно ясно. После такого разговора муфтий должен был либо согласиться с амиром, либо перейти в разряд врагов — третьего, в соответствии с жизненной концепцией Абу, просто не дано.

— Я у себя дома, это моя земля, — непреклонно заявил муфтий. — А ты у меня в гостях. Какое ты имеешь право распоряжаться здесь? И потом, насколько мне известно, ваши спонсоры очень хорошо платят вам за эту войну. Почему же вы побираетесь, как последние нищие, тащите со дворов всё, что плохо лежит? Нужны припасы — купите себе, денег у вас много.

— Нищие? — голос Абу сел до зловещего шёпота. — Возьми свои слова обратно, молла! Ты совсем из ума выжил, не понимаешь, с кем говоришь?!

— Да, извини, я неправильно выразился, — муфтий презрительно усмехнулся. — Вы не нищие. Нищие приходят днём и униженно просят подаяния. Вы вваливаетесь в моё село ночью, под покровом темноты, потому что боитесь показать свои лица. Вы просто бандиты и к тому же трусы. Так будет правильнее.

— Ну, с этим всё ясно, — Абу вдруг успокоился, как всегда бывает, когда бой уже неизбежен и настало время отбросить эмоции в сторону и сражаться. — Это неверный. Это просто враг. Пристрелите его, как собаку...

Последнюю фразу он сказал по-чеченски, обернувшись в сторону Шаамана Атабаева, — изменил-таки своим принципам. Потом повернулся ко мне и потребовал:

— Переведи всем — за что. Пусть знают. Давай.

Воцарилась напряжённая тишина. Я пытался подобрать слова, чтобы сформулировать решение амира. Муфтий, склонив голову набок, с интересом рассматривал Абу. Во взгляде хаджи было что-то такое... Он смотрел на амира, как на расшалившегося ребёнка, словно мудрый учитель, который не спешит взять палку, а надеется, что дитя, наконец, одумается и будет вести себя правильно.

Шааман и его люди застыли как вкопанные, не зная, что делать. Даже в свете факелов было заметно, что Шааман побледнел, как стена. В этот момент я прекрасно его понимал. Ослушаться амира — значит подвергнуть свою жизнь смертельной опасности, самому стать врагом. Убить муфтия — пусть и чужого для него человека, не родственника, но всё же почти святого, уважаемого не только на Кавказе, но и за его пределами, значит взять величайший грех и позор на свою душу.

— У этого верблюда что-то с ушами? — с дьявольским спокойствием поинтересовался Абу, кивнув в сторону Шаамана. — Я, кажется, отдал команду.

Переводить не пришлось — Шааман, наконец, справился с оторопью и тихо сказал, глядя в сторону:

— Мы не будем этого делать.

— Не понял? — Абу зловеще прищурился и устремил взгляд на Шаамана. — Этот верблюд мне что-то ответил?

Переводить опять не пришлось, по тону всё ясно было. И вообще, кажется, сегодня я был здесь лишним.

— Ни я, ни мои люди не будем делать этого, — голос Шаамана от напряжения охрип. — Это неправильно.

— Ты не выполнил приказ, — сказал Абу по-чеченски — совершенно без эмоций, как будто речь шла о чём-то обыденном. — Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — кивнул Шааман, по-прежнему избегая встречаться глазами с амиром. — Мы не будем. Я готов за это ответить.

— Хорошо, — Абу обвёл наших взглядом и буркнул: — Приготовьтесь.

Мы все взяли оружие на изготовку и направили на толпу. В толпе послышался ропот.

— Когда я закончу говорить, считай до десяти, — приказал мне Абу. — Когда закончишь считать, скажешь им, что мы всех перестреляем, как баранов, если они приблизятся к нам на расстояние двух конских крупов. Громко скажешь. Скажи, иначе село будет купаться в крови.

Я кивнул и стал собираться с духом, пытаясь подавить волнение. Такого у нас ещё не случалось! И неизвестно ещё, удастся ли нам выбраться отсюда живыми.

Абу посмотрел на своих аскеров — Дауда и Фатиха, мотнул головой в сторону муфтия и кивнул.

Аскеры повели стволами в сторону муфтия... Одновременно, сливаясь в один, сухо хлестнули два выстрела. Муфтий рухнул, как подкошенный. Толпа охнула и колыхнулась в нашу сторону.

— Сначала в землю, — уточнил Абу.

Все наши вскинули автоматы и выпустили длинные очереди под ноги спешивших к нам сельчан. В воздухе запахло порохом, раздался крик — кому-то попало рикошетом. Толпа на миг замерла на месте.

— Ты что, сын ишака, считать разучился? — вкрадчиво уточнил Абу.

Да, это я разволновался, забыл о распоряжении. Прочистив горло, я громко крикнул, что только что был исполнен приговор шариатского суда: муфтий низложен в должности и убит на месте за пособничество врагам ислама. И чтобы все расходились по домам, в противном случае все будут отлучены от ислама и расстреляны по приговору Маджлисуль Шура.

Люди выслушали меня и больше не стали рваться к нам. Муфтий лежал на земле, признаков жизни не подавал и был похож на гуттаперчевый манекен в тренировочном лагере, где я проходил подготовку.