Лев Пучков – Обратный отсчёт (страница 63)
Я осторожно выбрался из-под одеяла и робко направился к панно. Любимый — это уже хорошо. Это лучше, чем скотина и животное. Но вопрос: куда тут молиться? На панно, что ли?
Я встал рядом с Натальей на колени, она хлопнула в ладоши и отчётливо произнесла:
— Молитва!
Панно с тихим жужжанием поехало в сторону и обнажило великолепный иконостас во всю стену: тут было штук двадцать старинных икон, антикварные поставцы с серебряными чашами для свечей, висели какие-то древние тряпицы с вышитыми золотом церковными символами…
Наталья зажгла свечи и принялась истово молиться, временами простираясь ниц и глухо стукая лбом о ковёр. Я сидел рядом, приложив руки к груди, любовался ею и размышлял.
Это было натуральное святотатство. Я бывал в церкви, знаю, что по чем. Девчата должны вставать на молитву как минимум в платках! А мы были совсем голые. Прости, Господи, — не моя инициатива, не моя…
Наталью, однако, наша нагота вовсе не смущала. Молилась истово и жарко, отрешившись от всего земного, говоря по-нашему — напрочь выпала из обстановки.
Без одежды она была даже лучше, чем в самых дорогих тряпках. Стройная, грациозная, ни капли лишнего жира, в общем, сложена, как богиня. Любой двадцатилетней дивчине есть чему позавидовать.
Пока она молилась, я, наблюдая за ней, опять проникся… Дождался, наконец, паузы: она перестала бормотать и на некоторое время застыла в коленопреклонённой позе.
Я взял её на руки и отнёс на кровать. Она покачала головой — как будто не хотела этого, но протестовать не стала, только хлопнула в ладоши и отчётливо произнесла:
— Стена!
Панно послушно поползло обратно.
В этот раз я был длителен и нетороплив, как полярная ночь, нежен и галантен, как Казанова и Дон Хуан, вместе взятые, и трогательно внимателен, ну просто как наше КГБ к диссидентам. Наталья была удивлена и обрадована — показалось мне, что ей вполне всё понравилось. В общем, реабилитировался…
Думаете, это всё? Как бы ни так!
Потом я решил ночевать здесь, и мы по этому поводу отправились на кухню, пить шампанское. Очень недурственное такое шампанское, французское, из личного погреба мадам Сенковской. Делает мир вокруг тебя приятным и розовым, веселит и развязывает языки. Особенно после третьей бутылки.
Я «развязался» настолько, что совсем оборзел и этак запросто спросил:
— Может, всё-таки объяснишь, какая кошка меж вами пробежала? Чего у вас там случилось год назад?..
Ожидаемых вариантов ответа было два: хороший и плохой.
Плохой: ты, конечно, парень ничего, но, извини, — это не твоё собачье дело. Не смей лезть в мою личную жизнь.
Хороший: понимаешь, год назад он сделал то-то и то-то, и теперь я за это испытываю к нему такие сложные чувства.
Получился вариант третий и совсем неожиданный.
Наталья бухнулась на колени, обхватила меня за ноги и слёзно взмолилась:
— Никогда не спрашивай меня об этом! Ты слышишь? Никогда!
— Но почему?
— Потому что ты умрёшь!!!
— Вообще-то в ближайшую пятилетку не планировал… С чего бы это вдруг?!
Наталья опасливо покосилась в сторону зашторенного окна и, силком опустив меня на пол (получилось так, что мы как будто бы укрылись за столом от притаившегося на улице снайпера), сбивчиво и горячо зашептала мне на ухо:
— Все умирают… Понимаешь? Они… Все! Все, кто хоть как-то прикасается к этому…
— Веничка — тоже?
— Веничка — да… Нет!!! Не надо об этом, я прошу тебя! Я не хочу… Понимаешь — ВСЕ!!!
— Но ты-то жива…
— Я — совсем другое дело! Меня они не тронут… А все… Кто хоть как-то… Я виновата, виновата!.. Не надо, не прикасайся ко мне, я проклята!!!
Глаза Натальи вдруг наполнились странной смесью страха и отвращения, она звонко, наотмашь, хлопнула себя ладошкой по правой щеке, потом по левой, раз, другой…
— На тебе, сука, на!!!
— Ладно, ладно… — Я попробовал обнять её, но она забилась под стол, вцепилась в ножку и истошно взвизгнула:
— Не надо!!! Я проклята — не прикасайся!!!
— Хорошо, хорошо… — Я отодвинулся на безопасную дистанцию — не хватало ещё, чтоб охрана на улице услышала и прибежала…
Однако не зря сюда психиатр ездит…
А я, пожалуй, свою задачу-минимум выполнил. Теперь Косте с Петрушиным и их коллегам осталась лишь самая малость: выяснить, кто это «все», от чего именно они умирают на ровном месте и к чему такому «этому» перед смертью прикасаются…
Лев Карлович Сенковский.
Сатир и бледненькие нимфы…
Люба ведала «убыточным» отделом социального фонда компании и помимо этого занималась организацией различных детских утренников для сотрудников, корпоративных вечеринок и банкетов. «Убыточный отдел» — это попросту бухгалтерия и учёт средств, отчисляемых на различную благотворительность. А досугом сотрудников никто заниматься не обязывал: это Люба сама, в добровольном порядке, как раньше говорили — на общественных началах. У неё это получалось как-то легко и непринуждённо, с искромётным задором, озорно и весело, как будто ей от рождения достался талант массовика-затейника.
Работа, между нами, — не бей лежачего. Раз в месяц выплаты и отчёт, в остальное время занимайся чем хочешь. Праздники, к которым обычно бывали приурочены утренники и вечеринки, случались не часто, времени свободного было хоть отбавляй, зарплата как у полноценного начальника отдела, кабинет, секретарь, служебная машина…
Хотя, может, и не от обилия свободного времени, а по каким другим причинам, но стала Люба попивать…
Лев Карлович тоже руку приложил, нехотя, по доброте душевной. Знал, что Люба обожает густой крымский мускат, периодически подбрасывал — ящиками, как водится, у неё в кладовке целая батарея стояла.
Сенковский навещал Любу всё реже. За последние годы она заметно обабилась, расплылась, формы её утратили былую прелесть и привлекательность. В общем, красавица-казачка как-то быстро и незаметно постарела…
Постель их уже не связывала: обычно пили вино, сидели рядом, как два примерных супруга, болтали о всякой всячине. Непонятно было вообще, зачем теперь «конспиративная квартира». Когда у вас такие отношения, можно уже ни от кого не таиться.
С каждым разом такие встречи для Сенковского становились всё тягостнее: Люба — умница, всё видела, понимала, прекрасно отдавала себе отчёт, что былого уже не воротишь… И не уставала горько сокрушаться по этому поводу.
— Старая я стала, страшная, — печально вздыхала Люба, глядя в зеркало. — Теперь уже всё — замуж не возьмёшь.
— Перестань, Люба, — успокаивал её Лев Карлович. — Для меня ты всегда будешь самой красивой и желанной…
— Да уж, желанной… Ты-то у нас ещё — орёл! Твою на днях видела, по телевизору… Красавица писаная! Эх, мне бы её годы…
— Да ну, какие там годы! На десять лет всего младше нас.
— На тринадцать, родной. На тринадцать… Тебе-то что… А для женщины это — целая вечность… Я тебе теперь уже совсем не нужна, милый… Спасибо, что не забываешь, не гонишь прочь…
В этом месте обычно начинались предательские дрожания губ, всхлипывания и пронзительные взгляды в окно, полные скорби и страдания. Сенковского это в буквальном смысле убивало:
— Люба, ну прекрати! Перестань сейчас же! Я всё помню, ценю, никогда не забуду… Ну что за чёрт… Лю-ба!!! Ну что ты, право… Терпеть не могу, когда ты плачешь!
— Прости, родной, прости… Утопиться, что ли, чтоб уже совсем не докучать тебе…
— Вот дура-то, прости Господи! Чтоб я больше не слышал такого! Ты поняла?! А то вообще перестану ездить…
А ведь и перестал-таки! Несколько раз подряд, когда приезжал навестить, Люба была крепко пьяна, вместо приятного общения получались сплошные причитания и слёзы. Кому такое понравится?
Теперь общались только в офисе. У Любы был этакий приятный обязательный пунктик: в рабочее время — ни грамма. Молодец, что и говорить. Зато уж после восемнадцати ноль-ноль — держите меня трое и мама не горюй…
В декабре две тысячи третьего, в последнюю, предновогоднюю неделю, Люба позвонила Сенковскому и пригласила на ужин.
— Оденься в кожу. Типа, ты крутой такой бандюган. На шею цепь какую-нибудь нацепи… Хорошо?
— Слушай, у меня конец года, дел — невпроворот…
— Ну пожалуйста! — А голос у неё был совсем трезвый — для вечера дело довольно странное… — Не отказывай мне в такой мелочи! Приезжай, не пожалеешь — покажу чего…
— Ну хорошо, приеду…
Дел и в самом деле было много, Лев Карлович работал в эти дни до полуночи. Однако время выбрал: человек не чужой, давно не навещал, да и трезвая вроде бы… Только к чему этот давно забытый маскарад?