Лев Пучков – Обратный отсчёт (страница 50)

Остаётся только добавить, что всех водителей, что «суточных», что «дневных», сюда отбирают по конкурсу примерно один на тысячу. То есть из тысячи мастеров своего дела возьмут одного, самого лучшего. Я в данном случае — глубокое и пока что никак не оправданное исключение.

На момент моего поступления первый «дневной» был в отпуске, отдыхал в Египте (то есть с ходу отозвать из отпуска затруднительно), а второго уволили. Это, видимо, чтобы совсем не оставить хозяйке места для манёвра. Три дня она каталась на «суточных», и ей это почему-то здорово не понравилось. Чувствовала себя ущемлённой.

Мне было объявлено: пока первый «дневной» в отпуске, работать будешь с десяти до восемнадцати, но каждый день. Всё, что после восемнадцати, — сверхурочные. Если надо, на работу меня привезут и увезут. То есть «суточный» утречком подскочит и — вперёд…

Я, естественно, от такой доброй услуги отказался. Представляю, что обо мне будут думать эти мастера, если им придётся возить меня на работу! Слава богу, пока машину не отняли, своим ходом как-нибудь доберусь.

С десяти рабочий день начинался только формально. На самом деле можно было бы заявляться к двенадцати — раньше полудня никто за ворота усадьбы не выезжал. Я быстро «навёл мосты» с домочадцами — просто относился к людям вежливо и по-доброму, в то время как меня негласно все уже считали фаворитом (сплетни тут разносятся — в мгновение ока!) и ожидали почему-то, что я буду взбалмошным, капризным и высокомерным. В общем, про уклад и распорядок мне всё обсказали в деталях.

Вставала Наталья довольно рано для тутошней публики — в восемь утра, часа полтора изнуряла себя физкультурой: бегала на дорожке, мимоходом просматривая корреспонденцию и прессу, потом занималась йогой, принимала душ и долго и обстоятельно завтракала с доктором Азаровым, которого ежедневно привозили к десяти часам. Зачем она терпела доктора, я не понял — возможно, у неё на этот счёт с мужем был какой-то договор, но мне этого бедолагу было искренне жаль. Я не видел, как она над ним измывалась, однако всякий раз уезжал он в изрядно удручённом состоянии, а порой вообще не в себе. Зачем доктор терпел Наталью, понятно — ему платили огромные деньги.

Вывод: даже такие известные и большие люди за деньги готовы терпеть многое. Так что мне грех жаловаться…

После завтрака Наталья обычно расфасовывала посылки для детских домов и одновременно созванивалась со всеми, кого собиралась посетить в течение дня. Посылки — дело благое, я примерно прикинул, сколько всё это стоит, получается довольно внушительная сумма. А самоличная упаковка — маразм. Можно заплатить, мастера этого дела расфасуют и упакуют всё гораздо лучше и быстрее. И время сэкономит. Видимо, просто есть желание лично приложить ручку к чему-то доброму.

А после полудня мы ехали кататься. Мы — это я с Натальей и её секретаршей Валей и две машины сопровождения, которые двигались на почтительном удалении сзади. Факт сопровождения хозяйка воспринимала враждебно, но по каким-то причинам совсем отказаться от него не могла. Вообще, в этой семье было много таких мелких деталей, при первом рассмотрении непонятных и необъяснимых с точки зрения нормальной обывательской логики. Не нравится тебе, что за тобой повсюду катаются секьюрити, поставь вопрос ребром: не хочу, и всё тут! Так не ставит ведь, пыхтит, ругается, но терпит…

Катались мы строго по делам — никаких тебе развлечений и шалостей. Ездили в Сергиев Посад, в мой родной Дмитров, посещали храмы, духовную академию, какие-то попечительские советы, учреждения, детские дома, интернаты… Совершенно непонятно, зачем пригожей дамочке в самом соку заниматься такой нудной рутиной. Дело, конечно, благое… Но ты ведь не специалист в социальной сфере! Ты дай денег, пригласи мастеров этого дела, они всё устроят наилучшим образом — пусть только отчитаются по каждой копейке, да периодически можно уделять время для контроля. Зачем же самой целыми днями во всём этом участвовать? На мой взгляд — полный маразм…

По отношению ко мне моя хозяйка вела себя неровно. То была холодна как лёд, отдавая распоряжения, цедила слова, словно через силу, то вообще молчала и пристально смотрела на меня странным взглядом, к которому я уже стал привыкать, то чувствовал я в её словах и взглядах необъяснимое тепло и какое-то невысказанное, затаённое желание…

Одно было стабильно: неравнодушие. Когда мы находились вместе, она была всецело направлена на меня. Может, не совсем верно выразился, но мне это виделось именно так. Мужчине с опытом это заметить несложно: вроде бы занимается своими делами, звонит куда-то, смотрит за окно, общается с секретаршей, а сама непроизвольно как будто бы подаётся ко мне, прислушивается: как я реагирую на её жесты, слова, само присутствие?

Это было приятно и одновременно тревожно. Она мне нравилась. И в то же время я её боялся. Совершенно непонятно было, что от неё можно ожидать. Знаете, мне по прежней работе доводилось знакомиться с материалами дел, в которых фигурировали психованные светские красавицы, укокошившие своих бойфрендов в припадке дикой ярости. То есть это уже потом понятно было, что они психованные, а до того вроде бы паиньками были, воспитанными дамочками из приличных семей и вообще, как говорится, — ни в одном глазу!

Так, повседневные мелочи оставим, переходим к сцене после обеда у немцев — чтобы было понятно, насколько обоснованы мои опасения в плане личной безопасности.

В четверг, около полудня, я сидел в «службе», ожидая вызова. «Служба» — это помещение для прислуги, рядом с кухней. Большая общая комната, свой санузел, обеденный стол, буфет, оборудованный для круглосуточного приёма чая и кофе (кофеварка, чайник и сопутствующие аксессуары), два дивана, четыре кресла, телевизор и радио. И маленькая комнатка отдыха с двумя кроватями. Там обычно спит дежурная горничная, больше на ночь в доме никто не остаётся, а охрана ютится вообще в отдельном строении. Доступ в господскую половину здесь только по звонку, прислуга вышколена, никому и в голову не придёт прогуляться туда по своему произволу, без команды. Неограниченный доступ лишь у секретарши Вали и дворецкого Вольдемара. В принципе я мог бы спокойно сидеть в гараже — там тепло, чисто и просторно, но мне неудобно было перед «суточными»: они все косились на меня, считали выскочкой.

Так вот, сидел я в «службе», любезничал с горничными — Ниной и Нелли — и в окно видел, как во двор заехал чёрный «600». Девчата сказали, что это машина хозяина. Вышла секретарша, взяла из машины какую-то продолговатую коробку, и «600» убыл. Через несколько минут позвали горничных. Когда они вернулись, то сообщили, что помогали хозяйке примерять новое платье, якобы присланное хозяином.

Потом прибежал озабоченный Антон — старший группы сопровождения. Притащил схему, поставил задачу:

— Едем в немецкое посольство. Вот маршрут… Если будет пересадка, следуешь за машинами хозяина до конечной точки, паркуешься поблизости, ожидаешь моего сигнала…

Минут через десять мне велели подавать машину.

Видите, как я наловчился: «велели» да «подавать»… Сказал бы мне кто с месяц назад, что придётся осваивать холуйский сленг, я б тому без разговоров накатил в дыню! Хотя, с другой стороны, обычный сервис: вроде как таксист, только на постоянной основе, и клиент всегда один и тот же…

Валю в этот раз не взяли. Наталья, как обычно, села впереди, рядом со мной. Вместо привычного делового костюма на ней было длинное чёрное платье (материал назвать затрудняюсь, что-то похожее на шёлк, этакое всё переливчатое и странным образом перекрученное), а на плечи она набросила невесомую горностаевую накидку.

Когда я уже вывел машину за ворота, Наталья сбросила накидку, развернулась ко мне и спросила:

— Ну и как я вам?

Я глянул… и в буквальном смысле оторопел! На какое-то мгновение впал в ступор, потерял вдруг рулевое колесо, и мы едва не въехали в столб. Хорошо, разогнаться ещё не успели!

На мой взгляд, это была квинтэссенция мировой женской красоты, явленная мне в назидание за мужскую самоуверенность. И чего ты там себе возомнил?! Посмотри, плебей, полюбуйся, заткнись и не смей больше никогда даже думать об этом! Это не для пользования, а сугубо для лицезрения в состоянии немого восторга. Прими как данность — это просто богиня, это…

Нет, мне трудно описать это изящным слогом — не горазд я на такие дела, так что получайте всё, как мне это виделось. В общем, так: платье на бретельках, точёные мраморные плечи, лебединая шея без единой морщинки, какой-то просто умопомрачительный бриллиантовый гарнитур (колье, серьги, браслеты на платиновой основе) — как минимум взвод охраны надо, чтобы носить такой. И два самых ярких самоцвета, гармонично завершающих коллекцию, — пронзительно синие сапфиры огромных глаз, два омута с затаённой в глубине чертовщинкой, с бешеным азартом искрящейся сумасшедшинкой…

Я справился с управлением, невольно чертыхнулся, покраснел, неловко извинился…

Наталья опять укуталась в накидку, довольно улыбаясь, сказала невинным тоном:

— Я рада.

— Чему?

— Тому, что нравлюсь вам.

— А я… Гхм-кхм… Ничего такого…

— Да и не надо. Видно же. У вас всё — во взгляде. Вы вообще очень открытый человек, весь как на ладони. Да вы не смущайтесь — мы же одни…