Лев Пучков – Дикая степь (страница 67)

— Я должен сам достать узлы. — Я реагировал не менее быстро. — А не просто показать место. Там небольшой сюрприз —:, если полезет, кто-то из ваших людей, узлы превратятся в пыль.

— Что за сюрприз? — и неприятно озаботился Слава.

— Граната “Ф-1”, сопряженная с двухсотграммовой тротиловой шашкой, — скромно сообщил я. — В кисете с узлами. Укладка произведена так, что достать может лишь человек, который оборудовал схрон. То есть я.

— Так… — Слава нервно сглотнул и принялся сосредоточенно потирать большой палец правой руки. Тот факт, что нормальный законопослушный бизнесмен приволок с собой в круиз гранату и шашку, странным ему не показался — стандартная норма мышления!

— Нет, разумеется, — любой сапер может обезвредить этот фугасик — без проблем, — продолжал я закрепляться. — Но… вы спросите сапера, как обезвреживаются неизвлекаемые ВУ.

— ВУ?

— Взрывные устройства.

— Ясно… И где я вам сейчас найду сапера?

— Не надо искать. Спросите меня. Вы наводили справки, чем я занимался в свое время.

— Послушайте, может, хватит дурака валять? — В восклицании моем больше преобладали нотки растерянности, нежели металл гнева. Гена опять захрустел суставами и издал вздох сожаления. Буль явно жаждал услышать команду “фас”.

— Отвечаю. Неизвлекаемые ВУ уничтожаются на месте, — хладнокровно сообщил я. — И в глазах ваших я отчего-то не вижу желания отпустить нас с миром. Так что, товарищ Слава, давайте-ка обсудим условия нашего обмена…

…Проводив побратима, Бокта обошел балку, выбрал на склоне, в редких кустиках, место понепригляднее, да чтоб не наступили конные, и стал неторопливо копать ножом для себя малый схрон. Аккуратно сняв дерн, поделил на четыре куска, с верхнего срезал малость для обзора, углубил ямку, раскидав далеко влажную стылую землю, и прилег — примерился, как оно будет.

Через некоторое время издали послышался стук копыт. Бокта резво улегся в ямку, настелил на себя дерн, поерзал, устраиваясь поудобнее, и затих, глядя через неширокую щель, что получилась от срезанного куска.

В балку спустились пятеро конных. Двоих Бокта узнал — те самые служивые, что им припас да лошадей передавали. Покружились на том месте, где пластуны снедали, зачем-то подняли с земли обглоданные бараньи ребра, хвостики от луковиц, на свет поглядели, понюхали.

Заприметив шесты, притороченные к седлам, Бокта сразу и не понял, для чего они нужны. Конные выехали из балки, соединили шесты, укрепили на пригорке, стали держать — давешний знакомец, жилистый, вскарабкался наверх, вытащил из-за пазухи трубу, долго смотрел в ту сторону, куда уехал Никита. Высмотрев что-то для себя полезное, довольно воскликнул и слез. Шесты разобрали, вновь приторочили к седлам и ускакали.

— Вон как! — ухмыльнулся Бокта, не спеша выбираться из своего убежища. — Надо взять на заметку. Хитро…

Бывалый пластун поступил верно, решив потерпеть в своем схроне. Спустя какое-то время прибыли еще двое конных. Тоже зачем-то спустились, потоптались на месте, поглазели на остатки пиршества беглецов и, выбравшись наверх, неспешно припустили вслед за дозором.

— И долго вы тянуться будете? — недовольно проворчал Бокта, отряхнувшись от земли и осторожно карабкаясь на склон. — Мне теперь здесь ночевать через вас, что ли?

Обоз прошел мимо балки стороной — прятаться не пришлось. Обозные вели себя беспечно, негромко галдели, кто-то даже напевал в передней кибитке. Едва вздев взор над краем балки, Бокта сосчитал людей, приметил, сколько сменных лошадей, и между делом узнал командира отряда — лейтенанта Егорку Кудрина.

— Ага! Вон, значит, кто нас пасет… — Пластун задумчиво поскреб затылок. — ^ Понятно…

Кудрин, несмотря на молодость, был известен как большой знаток степного края, хороший офицер и вообще неглупый парень. В его послужном списке числились несколько экспедиций супротив волжского разбойного люда и… странная дружба с Тайной канцелярией. Потому странная, что гвардейские по обычаю шарахались от сего фискального ведомства и считали зазорным для себя водить с ним хоть какие-то отношения.

— Крепко же вас ханское золото зацепило, коли взялись этак вот! — пробормотал Бокта, провожая взглядом обоз. — Верно, в Ставке либо на заставе лазутчик сидит и тихо доносы шлет. Иначе никак не выходит…

Дождавшись, когда обоз совсем скрылся из глаз, сотник прошел по балке на другую сторону, неспешно разогнался, разогревая застывшие от долгого сидения члены, и трусцой припустил к озерам Сарпа-Нур.

До озер добрался к вечеру. Долго плутал в тальнике по прибрежной низменности, отыскивая по описанным ханом приметам место. Сиреневое солнце уж почти совсем утонуло в безбрежных мрачных пустошах, когда обнаружил наконец вьющийся из густых зарослей тонкий дымок.

— Хорошо спрятался шаман, — похвалил Бокта, огибая заросли в поисках прохода. — Не знал бы, что здесь искать, — ни за что бы не нашел!

Пробравшись по неширокой тропе, Бокта вышел на просторную поляну у берега озера. Посреди поляны располагалось небольшое хозяйство: черная юрта, два верблюда, четыре хороших коня, привязанные к вбитым в землю кольям, открытая кибитка и с десяток овец, гуляющих свободно. Рядом с юртой уютно горел костерок, у которого сидела девушка, помешивая что-то в подвешенном на треноге котле.

— Покажи лицо, — скомандовал негромкий голос сзади.

Бокта обмер от неожиданности, медленно повернулся, потянувшись руками к поясу с ножом.

— Не балуй, руки подыми. — В зарослях стоял шаман и целил в гостя из лука. Признав ханского незаконнорожденного, опрокинул лук, медленно спустил тетиву — на изрезанном морщинами старческом лице заиграла радостная улыбка. — Живи долго, ханыч! Уж не чаял дождаться тебя. Думал — совсем пропал.

— Здравствуй, Хозяин Снов. Рад, что твоя рука еще в силах натянуть боевой лук, — ответил Бокта, опуская руки. — Пришлось маленько в яме сидеть. Царица настояла, не хотел расстраивать женщину.

— Проходи, ханыч, — приветливо пригласил шаман, выходя на поляну. — Мой дом — твой дом. Айса! Быстро накрывай ужин — будем гостя кормить…

Воспитатель Повелителя Степи, старый шаман Агунд-жаб (в миру звался — Гунжеп, дабы ввести в заблуждение беспрестанно следящих за ним злых духов), не всегда прятался в непролазных зарослях Сарпа-Нур. Более того, можно с уверенностью сказать, что такой образ жизни ему был вовсе не присущ.

До недавнего времени шаман свободно разъезжал по степным просторам и занимался свойственным его призванию промыслом: лечил людей и скот, изгонял злых духов, делал амулеты и творил обряды на все случаи жизни. Из светского люду не опасался никого, избегал лишь служителей новой веры, что всеми силами старались изжить складывавшийся веками культ народных кудесников и духоборцев.

В прибрежных зарослях старик замкнулся ото всех, чтобы исполнить волю своего воспитанника. Тогда, в Ставке, хан нарочно подверг старика публичному позору и прилюдно изгнал со скандалом, дабы отвратить от него любые подозрения в сговоре.

Хитрость удалась: шамана никто не стал обыскивать, спрашивать о предмете разговора и вообще хоть как-то преследовать, все пожалели его, как жертву больного каприза Повелителя, а царица Джан даже попросила прощения за дурной нрав своего супруга и дала в дорогу хорошие подарки…

Агунджаб кочевал со своей внучкой — дочерью младшего сына. Сына этого в середине зимы задрали волки, когда возвращался с дальнего стойбища, где врачевал больного. Жена сына померла еще раньше, застудив ноги в озере при рыбной ловле. Других детей у них не было — все рождались мертвыми.

Старшие дети шамана тоже все давно померли, и все не своей смертью. Агунджаб видел в этом недобрый знак Неба, что мстило своему служителю за нарушение законов. Шаман семью заводить не должен, его удел — всецело принадлежать Белым Духам и посвятить всего себя без остатка служению людям. Тем же, кто отступает от правил, рано или поздно приходится платить. И плата эта порой бывает непомерной…

Покуда ужинали, внучка шамана все смотрела на гостя и улыбалась. Девка была на загляденье, статна да пригожа — грех жаловаться. Бокта историю шамана знал, но не считал, что дети его ушли в Верхний Мир по немилости Неба. Жизнь степняка сурова, она полна тревог и неожиданностей и во многом подчинена воле случая. Например, случись Бокте оказаться на месте съеденного волками младшего сына Агунджаба, несмотря на всю его сноровку и выучку, наверняка его постигла такая же участь. Так при чем здесь месть Неба?

Покормив гостя, Агунджаб сразу перешел к делу. Пригласил в юрту, запалил два масляных светильника, внучке наказал сидеть у костра и слушать вечер. Предосторожность была излишней — кто мог прийти на ночь глядя в этот забытый Небом уголок? Однако дело было настолько важным, что стоило всяческого бережения.

Достав из небольшого, окованного медью сундука кожаный кисет, Агунджаб вынул из него бечеву с узлами и спросил:

— Место указал?

— Указал. — Бокта уселся поудобнее на верблюжью подстилку и принялся подробно описывать место, указанное ханом.

— Не торопись, ханыч, — поправил рассказчика Агунджаб. — Стар я, руки за словами не поспевают…

Слушая гостя, шаман ловко вязал на бечеве узлы, прибавляя к тем, что были, с виду вроде бы хаотичный ряд новых знаков. Данное письмо имело ту особенность, что прочесть его могли только немногочисленные ученики Агунджаба, — еще в молодости шаман усовершенствовал технику стародавней узелковой письменности, многое прибавив от себя и таким образом практически уравняв сей архаичный метод с обычным письмом на бумаге.