Лев Пучков – Дикая степь (страница 38)
Так бы мы и болтали мило до конца передачи, если бы ВДРУГ Зое Васильевне не пришло на ум обратить внимание на литературную подкованность гвоздя. Знаете, наверно, как это бывает в процессе передач: что читаете, кто больше нравится из авторов, какой стиль более всего отвечает мировоззренческой позиции, да почитайте на память что-нибудь щемящее из Ахматовой или Асадова…
— Стихи? — Бо мучительно наморщил лоб и беспомощно зыркнул в мою сторону — переадресовка в данном случае была неуместна. — Стихи… я это… А! Во: “…все мы, народ калмыцкий, любим вино и пляски, ой дарьки-дарь-ки — хорошо! Все мы, народ ойратский, любим потом подраться, ой дарьки-дарьки, хорошо!” Годится?
Публика в студии откровенно потешалась — весело им было с Бо. Хихикали, смеялись, переговаривались — атмосфера была явно не зажатая и где-то даже праздничная. Зоя Васильевна заслуженно радовалась — передача шла как по маслу, и во многом благодаря ее личному мастерству.
— А нашего великого современника вы, надеюсь, знаете? Нашего знаменитого земляка…
— А у нас их навалом, — приосанился Бо. — Амур-Санан, Сян-Белгин, Джимбинов, Аксен Сусеев, Эрёндженов… который из них?
— Ну что вы, в самом деле! — досадливо поморщилась Зоя. — Самого великого! Ну? Члена Союза писателей России, народного поэта Калмыкии, который является рупором демократии…
— Это кто? — озаботился Бо. — Ну-ка, намекните?
— Неужели не догадываетесь? — ужаснулась ведущая. — Ну подумайте, пожалуйста…
Я знал, о ком идет речь, и замешательства Бо не понял. Видда Новкугульти — пожалуй, наиболее известный в России калмык докирхановской эпохи. Член всего, что только доступно, народный поэт, мыслитель, лауреат Государственной премии СССР и так далее — интеллигенция российская его знает. Правда, народный поэт до странности хорошо ужился с новой властью и посвятил остаток жизни славословию молодого хана, но это уж, как я полагаю, личное дело каждого, в какой маразм впадать на старости лет. Человек пережил депортацию, массовые репрессии, гнет сталинского режима, возможно, видит в молодом хане некое знамение новой эпохи, надежду на демократические перемены и так далее. Кроме того, добрый хан подарил поэту роскошный дворец, в котором можно с успехом разместить крупный детский сад, так что…
— …певец степных просторов, безжалостный клеймитель произвола властей и тоталитарного режима… Да неужели не знаете?!
— Клеймитель? — Бо почесал нос, взгляда не поднимал — видимо, стыдно было ему. — Клеймитель… Я вообще… такое слово — в первый раз…
— Видда Новкугульти! — торжественно объявила ЗояВасильевна. — Неужели не знаете?!
— А-а-а… Этого — знаю. — Бо вдруг странно прищурился и как-то весь подобрался — как старая толстая рысьперед прыжком. — Читал. Могу на память. А?
— Сделайте одолжение, — оживилась ведущая. — Что за стихотворение?
— Это не стих. — Бо нехорошо подмигнул аудитории, и я насторожился: вел он себя так, словно собирался из пулемета полоснуть или как минимум долбануть кого-нибудь по черепу, а возможно, и ногой.
— Это цитата — я ж сказал… Двадцатипятилетней давности. Слушайте: “…Великая русская литература всегда смотрела на мир любящими глазами творца. Она создавалась чистыми руками, но не подлым пером Фаддея Булгарина. К сожалению, последний оказался не бездетным. Герострат был, Солженицын — есть. Но Герострату не платили за поджог храма, Солженицын берет. Однако даже замутненный злобою разум его должен бы понять, что пытающийся вдуть жизнь в червивую залежь фашизма обычно кончает всенародным презрением…”
Видда Новкугульти — народный поэт Калмыкии…
Аудитория на несколько секунд замерла. Я от неожиданности прикрыл ладонью рот: вот это речь! Для косноязычного Бо выучить такую безразмерную цитату — настоящий подвиг! И вопрос: откуда вообще толстый выкопал эту ужасающе скандальную цитату? Это что же такое вообще? С трудом верилось, что народный поэт, жертва сталинских репрессий, мог такое сказать про собрата по перенесенным страданиям — Солженицына!
— Есть такое дело! — отвязно воскликнул кто-то из собравшихся, нарушая неловкое молчание. — Читали мы эту статейку!
— Господи… Да что вы такое говорите?! — Зоя Васильевна пошла пятнами и сделала оператору знак — тот послушно остановил запись. — Вы… Вы соображаете, что говорите?
— Я за слова отвечаю, — веско сообщил Бо, доставая платок и утирая лоб — упрел, бедолага, толкая речь. — Передача выйдет — пусть он на меня в суд подаст. Я выиграю.
— Ничего он не подаст! — заверил из аудитории бесстрашный интеллигент, поддержавший Бо. — Что написано пером, не вырубишь топором! Зоя?
— Никакого суда не будет, — решительно заявила Зоя Васильевна и тут же в три приема выхлебала стакан воды. — Гхм-кхм… Фу ты, господи… Я это вырежу, сразу говорю. Тимофей Христофорович — вы не думайте… просто у нас… ну вы понимаете, да?
— Да вы не оглядывайтесь на меня — работайте, — покровительственно разрешил плешивый москвич, опять зевая. — Это ваши дела. А вообще — отрадно. Отрадно, что человек интересуется историей культуры своего народа, и вообще…
— Откуда? — спросила ведущая, морщась так, словно ей в трусики сунули лягушку. — Откуда вы это взяли?
— Дочка в Интернете нашла, — не стал скрытничать Бо. — На принтер скинула. Ревела, дура, как будто умер кто… Потом мне дала. Там и ссылки есть — из каких газет… Хотите — звякну дочке. Адрес в смысле…
— Да нет, я не про то! — досадливо скривилась Зоя Васильевна. — Какой адрес, о чем вы?! А вот вы… Вот вы — бизнесмен… новый… эм-м…
— Руководитель охранной фирмы, — подсказал Бо. — В смысле — зачем оно мне надо?
— Да — зачем вам это? Вам что — больше заняться нечем?
— Мне есть чем, — сурово отчеканил Бо. — Но как раз это мне надо. Это всем нам надо. Без этого мы просто выродимся и станем ханскими ублюдками. Я не прав?
Зоя Васильевна на этот раз не нашла что возразить — Бо вообще умеет быть убедительным, когда захочет. Аудитория смотрела на гвоздя по-особенному: кто-то прятал глаза, кто-то готов был аплодировать, а пара взглядов наполнились явным негодованием — даже во мраке студии стало заметно.
Вот такой душевный прорыв. Именно прорыв, а не порыв. А я и не подозревал, что мой толстый терминатор способен испытывать такие сложные околопатриотические чувства.
Хотя, может быть, тут просто вышло наложение: обычная реакция характера на необычную обстановку и наличие зрителей. Просто Бо любит называть вещи своими именами, не терпит витиеватостей и недомолвок. Сидели бы мы с ним в парилке, вякнул я об этом поэте что-нибудь хорошее, а Бо почесал бы задницу варежкой и обложил бы его в три этажа. И через “твою мать” объяснил бы мне, в чем дело. И — никакого резонанса…
Сами понимаете, так приятно катившаяся по утоптанной дорожке передача оказалась скомканной нехорошей выходкой Бо и в былое русло возвращаться не пожелала. Ведущая нашла в себе силы мягко закруглиться, а краевед под самый занавес, когда все натягивали последние улыбки, вдруг вспомнил про подарок: потащил из трепаного портфеля какую-то старинную книгу.
Вот, дорогой друг, — это он к Бо адресовался, — в память о нашем общении вам подарочек. Книга принадлежит перу известного дореволюционного врачевателя Бадмаева, в ней, наряду с диковинными рецептами и эзотерическими обрядами, его рассуждения о мистических особенностях некоторых исторических персон. В том числе и о предке Бо — том самом хане стародавнем. Точнее, о его роли в фатуме калмыцкого народа. Это реликвия сама по себе, к тому же ценна она еще и тем, что Бадмаев был штатным врачом российской императорской семьи и лечил от многих недугов…
— Все его пациенты умерли. Не своей смертью, — непонятно к чему сказал задумчивый Бо и мотнул подбородком в мою сторону: — Вон, брату подари. Он у нас фанатеет по этому делу.
— Брату? — У несправедливо обиженного краеведа отвисла и затряслась нижняя губа — нормальная реакция для большинства из тех, кто не привык к общению с толстым грубияном. — Э-э-э… какому брату?
— Да вот этому типу. — Бо ткнул пальцем в мою сторону. — У меня все равно потеряется или дети потреплют. А он такие штуки бережет. Будет с ней носиться как дурень со ступой, всем показывать…
— Снято, — скомандовала ведущая и призналась: — гУф-ф! Как хорошо, что у нас — имитация. Как они там прямые эфиры делают на Центральном — ума не приложу!
Вот так нехорошо закончилось столь славно начатое дело. Надо было краеведа предупредить. Если Бо чего не надо — ни в жизнь не возьмет. А будут приставать — пошлет подальше. Или, того хуже, оскорбит действием.
— Он всегда такой — не переживайте, — успокоил я готового заплакать краеведа, бережно пряча врученную книгу в пакет. — Не обращайте внимания. Уникум. Патологический невежа. Был бы чуть повежливее — давно бы уже в министерском кресле сидел.
— Сам дурак, — привычно отреагировал Бо и вдруг, обмахнув зашевелившуюся аудиторию широким жестом, рявкнул командирским голосом: — Стоять! А теперь мы сПро… эмр-р… с Эммануилом приглашаем всех в “Айс”!Всех!
— Куда? — не понял я. — Ты домой не собираешься?
— Эмр-р… Обед, — обернувшись ко мне, распорядился Бо и обвел аудиторию пальцем. — А?
— Где? — Я с готовностью достал свой антиударный мобильник. — Платишь сам? Сколько персон?
— Сам, — кивнул Бо. — Ноль-девять, спроси “Айс”.Это рядом — за углом тут. Закажи. Персон… раз, два, три…