Лев Прозоров – Русские герои. Святослав Храбрый и Евпатий Коловрат. «Иду на вы!» (сборник) (страница 28)

Было ли имя воспитателя Святослава варяжским или норманнским – простым воителем дядька Асмунд явно не был. А был он представителем того, северного воинствующего язычества, которое несли на знаменах и в сердцах его отец и его воспитанник. Того, символами которого стали Ирминсуль, Аркона, Ромово, героями – фриз Радбот, саксы Видекунд и Вихман, норвежец Эйвинд, бодрич Никлот, новгородцы Угоняй и Богумил Соловей.

Первое, что любой воспитатель передает ученику, – свой взгляд на мир. Попытаемся и мы поглядеть на мир, точнее – на Европу IX–X веков глазами если не жреца, то, по крайности, убежденного язычника. Для этого придется понять одну немаловажную вещь. Часто упоминаемый на этих страницах Г. К. Честертон писал, что в языческих Богов никто не верил – в христианском смысле. Придется самым резким образом возразить почтенному англичанину. Правда, я не очень знаю, что такое «верить в христианском смысле». Но вот когда пленный Эйвинд Скъялди раз за разом отказывается отречься от своих Богов, пока водруженная на голый живот железная жаровня не пережигает его пополам, – это вера? Когда в уже христианской стране город Муром держится за старую веру два столетия – это вера? Когда племя пруссов предпочитает погибнуть все, до последнего человека, но не предать родных Богов – это вера? И что это, если не вера? Никто не умирает за раскрашенную деревяшку, занятную байку или аллегорию природных явлений, или еще какую-нибудь глупость. Язычники верили в своих Богов. Язычники своих Богов любили. Ибо только за любовь человек может пойти на смерть.

Люди X века не рассуждали о «прогрессивной» и «устаревшей» религии. Не дискутировали. Мы более или менее представляем чувства, двигавшие средневековыми христианами. Могу сказать в их пользу, что «просто» корыстными завоевателями и разбойниками они не были. Карл Великий после долгой войны с саксами вернул им все привилегии и свободы на одном условии – принять христианство. Многие не согласились оставить веру предков и после этого, так что война эта никаким образом не была «чистой политикой». За что сражались христиане, мы знаем. Но мало кого интересует – что чувствовали те, вокруг кого рушился их мир.

Мы – спасибо христианам – не знакомы с мифологией наших предков, по крайней мере, в чистом виде. Что ж, обратимся к преданиям их соседей и сородичей – скандинавов.

Согласно Старшей Эдде, перед гибелью мира произойдет великая битва Богов и Героев с силами мрака. Силы эти – воинство мертвецов, плывущее с востока на корабле Нагльфар. Кораблем этим правит злой Бог Локи, лицемерный и лживый красавец, которого верховный Бог Один как-то в пылу ссоры обозвал «женовидным мужем». За свои преступления Локи был распят остальными Богами и низвергнут в Хель, скандинавский ад. Рядом с Локи стоит его жена, собирая в чашу капающий яд змеи, подвешенной над его лицом. Но в конце концов он освободится и поведет свой корабль на Богов. Вместе с ним будет и его чудовищное исчадие – Мировой Змей.

А теперь представьте, читатель, что чувствовал северный жрец, когда на его земли с востока пришла вера, проповедники которой называли себя умершими для мира, живыми мертвецами, свою церковь – кораблем. Они несли изображения распятого женовидного красавца, рядом с которым стояла женщина с чашей. Они говорили, что их бог спускался в ад и вернулся оттуда, что их бог уподобил себя Медному Змею (Ин. 3, 14–15) и завещал им быть мудрыми, как змии, и что он – враг древних Богов.

Крест и Змей – рунный камень XI века

Прочувствовали? Именно поэтому сцены Гибели Богов в последней битве высекали на каменных крестах, на рунных камнях христианской эпохи крест обвивал чудовищный Змей, а варяжские волхвы считали кровь христиан лучшей жертвой. Локи, Кощей, чудовищный Мертвец («…а тот Мертвец – небесный Христос», – говорится в одном из русских заговоров) поднялся из Кромешного мира, и тьма шла за ним, захлестывая святыни, гася жертвенное пламя, снося кумиры. На глазах язычников сбывались чудовищные пророчества древних преданий о гибели мира – и их мир действительно погибал.

Христиане не меньше язычников были убеждены, что «ветхий» мир вот-вот погибнет. Проповедники, являвшиеся ко дворам языческих государей – Радбота Фризского, Бориса Болгарского, Владимира, – чаще всего показывали изображение Страшного суда. Не абстракция, не загробный посул – злободневная конкретика политического плаката. Христианам конца первого тысячелетия, особенно конца Х века, Страшный суд казался делом ближайших десятилетий. Многие слышали о «синдроме тысячного года». Но немногие знают, что христиане Х века ждали его не с ужасом, а с радостью. Грань греха и добродетели, погибели и спасения в их глазах была отчетливой и наглядной – гранью между ними и язычниками. Крещения, формальной присяги Грядущему было достаточно. Любой разбойник в ответ на «Верую!..» слышал: «Нынче же будешь со Мной в раю». Благородный человек спешил «спасти» души язычников, вынуждая буквально с мечом у горла это «Верую!». На увещевания не было времени – тысячный год, последний год «ветхого» мира не за горами. Негодяй же полагал любой разбой божьим делом, если он свершен под знаменем креста и против «поганых». Разве не сказал Христос: «Кто не со Мною, тот против Меня» (Мф. 12, 30), «Врагов же Моих, которые не желают, чтобы Я царствовал над ними, приведя перед лице Мое, избейте» (Лк. 19, 27), «Предаст брат брата на смерть и отец – сына. И восстанут дети на родителей и умертвят их… Не мир принес Я, но меч. Ибо Я пришел разделить человека с отцом его и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку домашние его. Кто любит отца или мать более, чем Меня, недостоин Меня, кто любит сына или дочь более, чем Меня, недостоин Меня» (Мф. 10, 21, 34–37).

Как это звучало для тех, кому род был святыней?

Братья начнут Биться друг с другом, Родичи близкие В распрях погибнут; Тягостно в мире…

Это снова «Эдда», снова пророчество о последних временах перед гибелью мира и Богов – словно эхо евангельских строк.

«Поклонись тому, что сжигал, сожги то, чему поклонялся», – эти слова, сказанные христианским епископом королю франков Хлодвигу, на века стали девизом обращавшихся в новую веру христианских властителей

Об этом и говорил дядька Асмунд юному Святославу. Тем более что здесь, восточнее Варяжского моря, язычество Севера сталкивалось с иным, быть может, еще более беспощадным и свирепым врагом – «воинствующим иудаизмом» (М. Артамонов) Хазарского каганата. Тот тоже выглядел выходцем из языческих преданий о нечистой силе. Само слово «иудей» было слишком созвучно с названиями нечисти у скандинавов («йотун»), латышей («йодс»), финнов («йутту») и славян («юдо»). Сказки о «праведных» рабби, взглядом испепелявших города нечестивых «гоев»-язычников, перекликались с жуткими преданиями об огнеглазых чудищах-Виях. Впрочем, о том, чем был каганат и какие чувства вызывал у соседей, подробнее поговорим позже.

Пока подведем итог – и христианский мир, и каганат были для язычника земным воплощением тьмы Кромешного мира. В свою очередь, и иудеи, и христиане отлично помнили пророчество Иезекииля о страшном народе Рос. Север, родина русов и вотчина их суровых Богов, в каббале именовался «вратами Зла». Средневековые христиане верили, что к Северному ветру был прикован побежденный Люцифер.

Все это необходимо помнить. Иначе нам не понять, как смотрели друг на друга языческий Север и иудео-христианский Юг. Иначе нам не понять, какая сила два века бросала свирепые ватаги норманнов и вендов в набеги, главной мишенью которых, особенно в первое время, были монастыри. Иначе нам не понять, почему походы «россов» вызывали такую панику в Константинополе, какую не вызывали, скажем, армии сарацинов, подходившие к его стенам.

И не услышать, чему учил под стальным северным небом жрец Асмунд мальчика-князя.

3. Быть воином

Небо лежит

На остриях копий,

Уходящих во тьму.

Конечно, Асмунд учил воспитанника не только тому, что и от чего должен защищать князь, но и как защищать, как быть полководцем, правителем, воином – князем.

Здесь нам опять предстоит угадывать уроки Асмунда по их следам в жизни и деяниях князя. И будет очень трудно понять тех, кто твердил о князе-грабителе. Может, они просто не могут понять, как это так: воевать и не грабить? Рисковать жизнью – не для добычи? Подобные оценки рисуют скорее тех, кто их дает, и тех, кто им верит. Наших современников. Нас.

Но при чем тут Святослав Храбрый?

Законы языческого мира повсюду – от «Речей Высокого» в Старшей Эдде и ирландских «Советов Кормака» до индийских «Законов Ману» и самурайского «Буси До» – предписывали воину не стремиться к богатству, не иметь собственности. Исключение делалось лишь для орудий воинского ремесла – нет, орудий служения, жертвоприношения суровым Богам Войны и Власти. Вспомним былинных богатырей – они непременно отказываются от наград за подвиг, бесшабашно прогуливают, раздаривают или жертвуют на храмы дары князя, добычу или найденное сокровище. И поверх «налево поедешь – богату быть» Илья Муромец, усмехаясь, выводит на придорожном камне: «Илья Муромец там ездил, а богат не бывал». Если и есть у них «злато-серебро» – все идет на оружие, на сбрую боевого коня: «Не для красы-басы – ради крепости!»