Лев Прозоров – Конан в Гиперборее (страница 2)
— И я вижу, — отозвался Конан. — Но твой нож сейчас мне нужнее твоей радости.
Немедленно в его руке оказался железный, с костяной резной рукоятью скрамасакс. А еще несколько мгновений спустя, Конан снял с себя остатки веревки.
Ральф протянул ему обломок секиры.
— Во имя Крома, Ральф! — зарычал Конан. — Выкинь эту дрянь подальше! Мало того, что она предал меня во время поединка, так еще и не желала помочь мне срезать веревки! Разрази меня Кром, если я еще возьму ее в руки!
Наш современник оторопел бы от этих слов, Ральф же, не говоря худого слова, запустил секирой за порог. Как и большинство их соплеменников, Ральф и Конан верили, что всякая вещь наделена какой-то таинственной силой. Впрочем, здесь они лишь разделяли заблуждение многих цивилизованных людей, считающих, как тогда, так и сейчас, что, например, металлические кружки или прямоугольные бумажки, накапливаясь в карманах, способны принести хозяину уважение, достоинство, ум, силу или хотя бы счастье.
— А теперь идем!
— Конан, ты, часом, не рехнулся? Лезть в Гардарикийский лес вдвоем НОЧЬЮ?! — эс затряс желтыми волосами. — Ни за что! Все золото цвергов не заставит меня идти туда.
Конан подавил вздох. Нелюбовь жителей тундр чахлых ельников Эсгарда к глухим лесам была в северных странах притчей во языцех. А уж заманить их в древнейший из лесов Земли, о чудовищах которого им рассказывали в детстве седые бабки… Бьяр чувствовал себя героем, направляясь с огромной ватагой в этот лес, но и он не стал бы заходить слишком далеко.
Сами гипербореи были одним из чудес древнего леса. Говорили, что умение оборачиваться волком, бывшее у других северных гиборийцев достоянием очень немногих людей и почти совсем исчезнувшее на юге, у них оставалось, как во времена Бори, всеобщим. Более того, каждый гиперборей, прошедший обряды посвящения, раз в год оборачивался волком и убегал в лес, где какое-то время жил в волчьем облике, после чего возвращался к обычной жизни.
Конан, сам рожденный в поросших лесом горах, придавал этим легендам гораздо меньше значения, чем его друг, но спорить не стал. Соваться в ночной лес с топором и парой ножей на двоих было бы действительно глупо.
Вдвоем они затворили вырубленные — каждая из цельного бревна — двери амбара и заперли на засов. Стало темно, и двое уставших подростков легли под самыми дверьми.
Перед тем как уснуть, Конан небрежно спросил Ральфа:
— Да, кто это накинул мне на шею удавку?
— Какую? А, «руку Сета»… Это Скъелд, он бывал в каких-то южных землях и любит прихвастнуть вывезенными оттуда ухватка…
Ральф уснул не договорив. Конан мрачно улыбнулся в темноте и решил про себя, что Скъелду осталось совсем немного хвастать этими своими «ухватками».
Они совсем забыли про лаз. А в его черной глубине уже звучали какие-то трудноуловимые даже для слуха варвара шорохи.
Наконец, невидимая в густой, как кровь из жилы, тьме, из лаза высунулась рука.
5. ЗАПАДНЯ И ПЛЕН
Конан проснулся. Ни один звук не коснулся его ушей, но чуткий нос киммерийца уловил запах — очень слабый запах человеческого тела. Он вскочил, ничего не видя в темноте. В следующую секунду на его голову обрушилась деревянная дубина…
Когда Конан очнулся, он было подумал, что и охота на секиру и Ральф ему попросту приснились. Над ним все так же нависала кровля амбара, тело все также было опутано веревками. Но «руки Сета» уже не было на шее, и кроме того, сильно болела голова. Он повернул ее и обнаружил рядом с собой точно так же связанного Ральфа. Повернувшись в другую сторону, он уткнулся взором в пару странной, сплетенной из полосок коры, обуви. Он поднял глаза и увидел гиперборея.
Одеждой гипербореи равно отличались как от эсов, гак и от соплеменников киммерийца. Если первые одевались в основном в шкуры и кожи, а киммерийские горцы носили вязаные плащи и кильты, то гипербореи предпочитали ткани. На стоявшем рядом с Конаном были, кроме обуви из коры, полотняные штаны, белая льняная рубаха с красной вышивкой по подолу, вороту и запястьям, и наконец, накидка с капюшоном из грубой дерюги. Борода его — так же, как и старших родичей киммерийца — была сбрита, остались лишь длинные, свисающие на грудь усы. В остальном — чертами лица, цветом волос и глаз — гиперборей сильно смахивал на уроженцев Эсгарда.
Конан зарычал в бессильной злобе. Суток не прошло с его поединка с Бьяром, а он опять скручен по рукам и ногам!
В амбар вошел старик, очень похожий на сторожившего пленников гиперборея, но седой как лунь.
Он что-то сказал стражнику — Конан разобрал лишь два слова: «есин» и «кумырь». По взгляду и жестам старика Конан понял, что говорят о них. «Есин», видимо, обозначало эса, «кумырь» же относилось к нему самому.
Тем временем его ждало новое унижение — здоровенный гиперборей-охранник схватил их, как кутят, за шкирки и поволок на двор. Голова все еще не пришедшего в себя эса болталась из стороны в сторону. Конан извивался, пытаясь достать гиперборея зубами, но тщетно.
На дворе их швырнули оземь. Ральф застонал, приходя в себя.
Старик подошел к ним и на неплохом эсгардском языке — но со странным мягким акцентом — сказал:
— Смотрите! — чьи-то руки за волосы подняли головы пленников и развернули их лицами к тыну. — Смотрите! Мы, борусы, мирный род, когда нас не трогать. Но тот, кто тронет нас — умрет, как эти!
На бревнах частокола были насажены головы эсов-ватажников. Все тринадцать.
6. ГИПЕРБОРЕЯ
Их вели, связанных, по лесной дороге. Тысячелетние деревья высились вокруг, почти смыкая кроны над тропой. Висела зеленая полутьма.
Гипербореи решили не оставлять их у себя, а отвести на торг в столицу Гипербореи — Халогу, или, как они говорили, Калогу и там на что-нибудь выменять — о деньгах они, как и все народы, жившие севернее Пограничного Королевства, не имели никакого понятия.
Ральф всю дорогу бранил себя. По его мнению, именно его уход, сокративший число ватажников до Суртовой дюжины, и был причиной гибели отряда.
Конан молчал. Несколько раз он пытался перегрызть веревки, но тому помешала палка с ошейником, другим концом закрепленная на поясе. Не столь хитрое и жестокое, как «рука Сета», это устройство было, впрочем, столь же действенным.
Его злило, что гипербореи — борусы, как они себя называли — лишили его сладкой мести Бьяру и Скъельду. Может быть, их смерть была страшной. Что с того? Она ведь была быстрой, и самое главное — не от его, Конана, руки.
Волей-неволей он прислушался к болтовне двух их стражников. Язык борусов казался ему все более понятным. В нем многое походило на родной язык киммерийца, а еще больше — на язык эсов и ванов. Ближе всего к этому говору был язык, на котором друиды Киммерии и дроттары Нордхейма славили Божественных предков и Великие Силы Стихий — суровых и грозных Богов Севера.
На нем же кузнец — отец Конана — взывал к духам огня и болотных руд и заговаривал новорожденные клинки.
Через несколько дней лес расступился, и пленники увидели земляные валы и циклопические стены Калоги — гиперборейской столицы.
Под ними, на отлогом речном берегу, уже кипел торг.
Рядом с шатрами из конских и оленьих шкур, где жили торговцы лошадьми из Гиркании и Турана, высились пестрые палатки хитрых смуглых и кареглазых земри, выменивавших на дешевые и яркие ткани, сладости и безделушки драгоценные меха, что ценились во дворцах Шадизара, Аграпура и Хоршемиза дороже золота. Длиннолицые немедийцы в белоснежных хитонах закупали в огромных количествах зерно, почти не родящееся в их жаркой, каменистой стране. Бритунцы щелкали языками, пробуя солнечно-желтый мед и буроватый воск. И, конечно, нарасхват шли знаменитые гиперборейские мечи. Кузнецы-оружейники в Гиперборее почти не знали себе равных. Лишь немногие киммерийцы — вроде отца Конана — могли потягаться с ними, да караваны из далекой, полусказочной даже для туранцев Вендии привозили клинки не хуже гиперборейских. Ходили слухи, что несколько столетий назад борусы отправили такой вот меч кагану Турана, требовавшему дани и покорности. Каган понял намек и отправил на Гиперборею тридцать тысяч всадников с лучшим своим полководцем во главе. Все они сгинули в борусских лесах. После этого Туран оставил северного соседа в покое.
Пленников провели в рабский ряд, находившийся у самого берега, на песке. И покупателей и товара здесь было немного — борусы не были работорговцами. Несколько пленных, несколько преступников, осужденных в рабство волей великого князя — и все. Среди покупателей борусов было еще меньше — те из них, кто не брезговал рабским трудом, предпочитали сами захватывать пленных.
Какой-то курчавый земри подошел к Конану, оглядел его, взглянул на продавца-боруса. Тот демонстративно глядел в сторону — земри не любили за неопрятность и почти патологическую нечестность, лживость и вороватость.
— Эй, кеммерийца! — на ломаном киммерийском гортанно произнес земри. — Чего умеишь?
— Быть свободным! — отрезал Конан. Он не знал, кто такие земри и не видел их до сих пор, но этот смуглый тип, воняющий потом и чесноком, разодетый в ослепительно яркие тряпки, сияющий золотыми серьгами, перстнями и золотым зубом во рту, надоел ему молниеносно.
Тот щелкнул языком, покачал головой:
— Если мая купить, твоя будэш чэстный?