Лев Овчинников – Руны и серебро (страница 2)
Альгерд окинул их взглядом. Их было около трёх десятков. Чёрные и серые мантии, школяры и наставники, они сжались на скамьях, и создавалось ощущение, будто один Фьяр заполняет собою больше пространства, чем они все.
– То же самое можно сказать, войдя в мою коллегию, – пожал плечами Альгерд, – и в городской совет, в любой цех, в любую казарму или темницу. Всё это общие слова, но неужели ты можешь сказать так про каждого из них? Ничего, что я обращаюсь на «ты», мэтр Фьяр?
– Ничего. Кто я такой, чтобы отказывать чародею? Но возразить не премину: про каждого я говорить не желаю, мэтр Альгерд, только про всеобщее, только про суть. Меня оклеветали, хотели положить мою голову между молотом и наковальней: между университетским советом и дознанием Ордена. Этого мне достаточно.
– Как-то нефилософски получается…
– Знаешь, Альгерд, – не дал ему договорить Фьяр из Абеларда, – я теперь уж не понимаю, стоит ли наставлять на тебя оружие. Наверняка ты одной мыслью отразишь стрелу, а второй обездвижешь безо всякой цепи. – Фьяр отвёл арбалет в сторону и направил на одного из старцев-наставников, тот сжался, закрывая лицо руками. – Лучше буду целиться в одного из них.
Ладони Альгерда вспотели. В голове крутились мысли о причастности Фьяра к тенепоклонникам, всплывали слова начальника орденского дознания, ведать не ведававшего о том, кем может оказаться учёный муж. Обратится ли Фьяр в зверя, призовёт ли иномирные тени себе на подмогу, или метнёт из-за кафедры фиал с ядовитой или зажигательной смесью? Ожидать можно было всего.
Альгерд засмеялся, больше от душевного напряжения, чем от веселья.
– Смешно? – спросил Фьяр.
– Отчасти. Смешно… ха! Мне смешно от твоих слов про отражение стрел мыслью. Знаешь, правда в том, что я довольно скверный чародей. Мне трудно порой даётся заклинание мыслью. А ещё я начертил руну перед тем, как сюда войти, хотя обитатели палат коллегии сочли бы это дурным тоном.
Кто-то из заложников застонал. А Альгерд снова засмеялся и заразил этим смехом Фьяра.
И ведь Альгерд ещё не сказал о том, что вошёл в аудиториум без своего кинжала, который служил ему медиатором. Эту разооружающую правду он припас на крайний случай. А пока хватало и откровений о рунах, решил он.
– Значит, коллеги-чародеи тебя всё-таки не любят? – закончив смеяться, вопросил Фьяр.
– Больше того, Максимилиан – тварь, которая изображает из себя магистра нашей коллегии, дал мне добро идти к тебе в надежде, что я провалюсь.
– Я должен, очевидно, в это поверить? Что ж, правда не всегда должна оставаться в пределах правдоподобия, на то она и правда, верно?
– Рад, что мы понимаем друг друга, – прищурился хищно Альгерд.
Фьяр всё ещё не спускал арбалета с учёных мужей, сидящих на скамьях. Один из университетских старцев захрипел, с силой втягивая ртом воздух. Вокруг него засуетилась толпа школяров.
– Может, отпустишь его? – спросил Альгерд. – Его освобождение будет знаком твоей доброй воли. Но коль он умрёт, то спасения тебе не видать.
– Решил быть честным до конца? – произнёс Фьяр и замолчал на несколько мгновений, которые Альгерду показались ужасно долгими. – Хорошо. Отпущу его и ещё одного из молодых с ним, но сперва проверю твою честность.
Альгерда снова бросило в жар. В горле пересохло.
– Ты сказал, что ты скверный чародей. Если это, правда, то один мой выстрел может оказаться для тебя смертельным, как и для обычного профана, лишённого Дара к Воле.
– Это так, – сказал Альгерд и почувствовал отравляющую самолюбие горечь произнесённых слов.
– Как-то с трудом веришь в честного волюнтария из коллегии. Волюнтария, презираемого своими. Волюнтария, неспособного спастись от стрелы, которую он видит перед собой.
– Primo, я не говорил, что меня презирают, только главе коллегии и его миньонам не по нраву моя прямота. Secundo, арбалеты всё же заряжают болтами, а не стрелами. Tertio, не все чародеи сильны, как Белый Странник или Эйвинд Турео́н.
У Фьяра из Абеларда дёрнулся глаз.
– Болты, стрелы! Ты не только скверный чародей, но и худший на свете переговорщик! Пора проверить истинность твоих слов. Ты! Уведи старика прочь!
Школяр увёл хрипящего магистра, хлопнула тяжёлая дубовая дверь. Фьяр прицелился. Сердце Альгерда застучало, отбивая дробь в висках. Он вызвал в уме образ тянущегося к Белым Богам человека, ибо вся надежда его была на руну. Он знал, что чистой мыслью сломить быстрый, как молния, болт, не удастся. Не хватит сосредоточения. И всё повторится, как тогда под Добрином…
Щёлкнула тетива, Фьяр выстрелил.
Раздался громовой оглушительный разряд. Альгерд ощутил удар в грудь, будто сам воздух взорвался между ним и обезумевшим учёным мужем. Болт разлетелся в щепки.
В нескольких шагах от Альгерда лежал оплавленный наконечник. В ушах звенело, школяры и магистры беззвучно раскрыли рты.
Фьяр с округлёнными глазами бросился за кафедру. Альгерд вспомнил о сосудах с алхимическим огнём и отравой, которые будто бы могли быть у безумца, и сосредоточил свой ум на образе скрючённого и застывшего Фьяра. Он пожелал этого всем сердцем и вскинул десницу в сторону Фьяра. На сей раз сомнение отступило.
Из-за кафедры на каменный пол упал терзаемый падучей Фьяр из Абеларда. Белая пена била из его рта в такт судорогам, пальцы рвали воротник магистерской мантии. Кто-то толкнул Альгерда сзади. Мир начал терять очертания и темнеть. Теряя силы, Альгерад зачем-то направил ещё одно заклятье на несчастного философа. Он связал его с оплавленным осколком наконечника арбалетнго болта. Альегерд сделал осколок медиатором, ибо боялся, что заклятье погубит его.
Заклятье пронзило тело Фьяра: его кровь, кости, волосы и кожа, пропитались отчайно брошенной Альгердом Волей.
Красные плащи, сюрко и щиты с золотым пламенем, наполняли зал аудиториума. Рыцари Ордена Игнингов были последним, что увидел Альгерд перед тем, как тьма забрала его чувства.
Ви́слав проснулся в темнице. И сразу его накрыло тяжкое осознание всего, что происходило с ним в последние несколько недель. Это самое гадкое чувство из всех: когда по пробуждении накрывает мучительное понимание того, что последнее событие в твоей жизни не было ночным кошмаром. Утрата близкого, осаждающая тело болезнь, ставшая явной измена, равно как и нищета, иноземный плен или темница в родном краю – воспоминание о подобном, коль недавно оно было пережито, захватывает дух смертного в самый миг пробуждения. Пронзительной иглой такое осознание впивается в разум и сердце.
Перед внутренним взором Вислава пронеслись образы его отца, братьев, а затем стража в цветах рода Исмаров, королей Ольданских. Его рода.
Серебряный лев на синем поле.
Один из этих псов даже ударил его в коридоре, пока никто не видел. Ударил в собственном жилище. Он очень хотел запомнить морду до безумия смелого стражника, но её закрывала кольчужная бармица. Вислав теперь представлял себе эту никчёмную псину на утоптанной земле ристалища. Представлял он и себя, вольного, в добрых доспехах, с мечом, с секирой, с копьём, с булавой. Со своим отроком-оруженосцем.
«Сволочь лежала б, не успев сосчитать до трёх!» – говорил он про себя, рисуя воображаемые картины и вспоминая с гневом тычок кольчужным кулаком под рёбра. Но правда была в том, что этого стражника ему уж никогда не сыскать.
Сейчас он часто мечтал и думал. Не мыслил, как мыслят философы или чародеи, а обдумывал свои жизненные поступки и будущность, так, как это делает не обделённый умом от природы знатный муж. Уходил в прошлое и в будущее, вспоминал разных людей, которых знал, с которыми охотился, ходил в налёты и походы. Вспоминал девок, с которыми спал, знатных воителей и владык королевства, с которыми пировал. Времени теперь стало много.
Он был один в тесной, но сухой, хоть и прохладной темнице. Часто он сокрушался, что его не посадили с другими узниками. Душа просила разговора, просила живого человека, пусть преступника или даже простолюдина. Он представлял, что ответил бы собрату по несчастью, когда тот спросил бы его осипшим голосом, который воображение обычно приписывает татям и разбойному люду: «А тебя за что закрыли?». «Я хотел помочь отцу и всему королевству!» – ответил бы он горделиво.
Но его не посадят с другим заключённым.
Вислав потянулся на тюфяке, зевнул, и встал с деревянной полки, пристёгнутой цепью к каменной стене. Тюфяк был мягким. Для тюрьмы. Большинство заключённых во всех темницах Мид-Арда могли только мечтать о таком тюфяке. Хотя кроме него были тут и другие удобства: деревянный, а не земляной или каменный пол, маленькое окошко, выходящее на запад, так что большую часть дня было светло, белёные чистые стены. Не было здесь крыс и клопов, только мерзкие двухвостки проползали иногда возле стен. А ведро, куда он справлял нужду, ежедневно выносил какой-то бедолага под присмотром стражников.