Лев Овалов – Секретный архив майора Пронина (страница 7)
– Так точно, товарищ генерал. С раннего утра работали уборщицы, столярная бригада. К счастью, начали они с другого конца, с гардеробов, с коридоров. Все приводили в порядок после нескольких дней многолюдной выставки. Так у нас бывает всегда. Люди все проверенные.
Любшин еле заметно переминался с ноги на ноги. Нервничал.
– Утечка всегда бывает среди проверенных людей, не мне вам объяснять, – заметил Пронин.
– Так точно.
– Скажите, полковник, а на выставке есть еще работы, которые дорого стоят на международном рынке? Или только этот самый Хальс выделялся?
– Нет, не только, – Любшин задумался. Он привык отвечать на такие вопросы основательно. Есть большой эскиз Рембрандта из Киевского музея. Есть древняя византийская икона из Новгорода. Две картины Рубенса из Харькова. Я не могу сказать с точностью до цента, но уверен, что эти работы в среднем даже дороже Святого Луки.
Пронин сразу подумал об этом, еще до разговора с Любшиным: возможно, кража совершена по заказу какого-нибудь коллекционера, которому необходим именно Хальс. Это может быть и наш подпольный миллионер, и какой-нибудь иностранец со связями в СССР. Если так – искать будет чуть легче. Но возможен и более дикий вариант – вор пробрался на выставку, взял первый попавшийся ценный холст – и побыстрее дал дёру. И как найдёшь такого? Только если расставить широкую сеть и ждать, пока он начнет продавать свою поживу. Долго можно ждать.
Иван Николаевич вспомнил одного подпольного советского миллионщика из его родной Калужской области. Возможно, он ещё на свободе. Числился он скромным работником пожарной части в Калуге, ездил на «Запорожце» – как только в нем помещался, ума не приложу. Но на работу не ходил, зарплата доставалась начальнику, который его прикрывал, а наш миллионщик только в ведомости расписывался и то не всегда сам. А зарабатывал он деньги пчеловодством. Развозил по колхозным полям пчел на прицепах, оставлял их там под присмотром старичков-пасечников. Потом собирал мед. И было у него ульев больше тысячи, и зарабатывал он в год, представьте, 200 000 рублей. Пчеловодство – хитрая наука. В своих воспоминаниях о калужском богаче Пронин тут же перешел к рассуждениям о краже. Чужак в улей влететь не может, его тут же убьют, даже осу. Значит, мед или картину воруют свои, готовятся отделиться от роя и выращивают вторую матку… Вот и надо искать в первую очередь среди своих, среди местных, музейных. Хотя и о возможном заказчике не забывать. От него тоже ниточку потянуть можно, кем бы он ни был. А, может, придётся и что похитрее придумывать…
После Любшина Пронин без предварительных звонков зашел к директору музея Ирине Антоновой. Они не были знакомы. Но Ирине Александровне достаточно было одного взгляда, чтобы понять, какую организацию представляет этот элегантный пожилой усач. Знала бы она, что именно Пронин (тогда молодой сотрудник госбезопасности) отправлял её отца в командировку в Берлин. Наставлял, проверял… Он работал в нашем постпредстве, но заодно выполнял и другие обязанности, о которых не пишут в газетах. И его дочь относилась к таким людям, как Пронин, с заведомой приязнью.
– Меня зовут Пронин. Иван Николаевич Пронин.
– Антонова. Ирина Александровна, – она встала ему навстречу, подала руку.
– Видите, какая беда случилась. Нужна полная секретность. Завтра в газетах выйдут репортажи о реставрации картины.
– Понимаю вас. Готова помочь, чем могу.
Они с полчаса говорили о сотрудниках музея, о том, как и кто мог проникнуть в охраняемое здание.
А потом Пронин еще немного побродил по музею. Ему показали раму украденной картины. Холст вырезали грубо, скорее всего обыкновенной финкой. А выставка действительно была богатая. И Рубенсы самые настоящие – из коллекции великого князя Константина Константиновича. «Как редко я бываю на выставках, в музеях… – думал Пронин, – разве что если бываю заграницей, забегаю. А в любимой Третьяковке не был уже много лет. Васнецова не видел, Репина, Саврасова с его грачами. А ведь это про моё детство картина. И как ее любили в России!»
Любшин подбежал к Пронину, помахивая огромным листом.
– Это фотокопия пропавшей картины.
– Спасибо, пригодится. Экий задумчивый мудрец! – сказал Пронин, поглядев на евангелиста. – Как вы считаете, о чем он здесь думает?
– Пишет Евангелие, наверное.
– А мне кажется, он задумался о том человеке, который его украдет. Неприятно ведь старику оказаться в нечистых руках! Он рожден для галерей, для прекрасных залов.
Любшин усмехнулся.
– А меня, наверное, теперь снимут с работы.
Пронин пожал плечами:
– Вот тут ничем помочь не могу. Подставились вы серьезно. Как решит руководство – так тому и быть. У нас строго, вы знали, где работаете. Это еще нынче времена мягкие. Честно говоря, думаю, вас и в звании понизят, несмотря на пенсию. Были отставным полковником – станете отставным майором. А то и капитаном. И это еще хорошо. Вам сколько лет?
– Шестьдесят скоро.
– Во время войны где служили? – спросил Пронин, как будто не мог справиться об этом в конторе, где бы ему быстро выложили все нюансы досье товарища Любшина.
– Партизанское движение поднимал. На Брянщине, потом в Белоруссии. Два ордена Красной Звезды у меня.
– Я похлопочу за вас, – сказал Пронин участливо. – Может, всё и не так плохо окажется. Вы можете дать характеристику на каждого из тех, кто сегодня с утра здесь работал?
– Считайте, что уже сделано. И у меня соображения имеются, и моих ребят напрягу.
– И еще вопрос. Ночью и утром в галерею были какие-нибудь случайные, непредвиденные визиты?
– Вот за это могу ручаться – нет. Единственная форс-мажорная ситуация – пьяный пробрался в музейный дворик. Ну, вы видите, у нас удобно. Скамеечки, кустики, деревца. Но наш охранник Петров его быстренько вывел, о чем и доложил мне.
– Вот об этом пускай Петров напишет подробно. Где это случилось, сколько времени заняло. Очень возможно, что это был отвлекающий маневр, который мы проглядели.
– Мы проглядели… – понуро повторил Любшин.
– В первую очередь вы, конечно. Еще вопрос. Прошу отвечать максимально точно. Что на выставке планируется на завтра? Будут какие-нибудь мероприятия?
– Так точно. Придут западногерманские туристы. Вместе с посольскими. Отношения с Бонном у нас, как известно, напряженные. Поэтому мы к ним заранее готовимся.
Пронин кивнул:
– Понятно. Всю документацию про немцев прошу доставить мне в кабинет. Мне, кстати, нужен здесь тихий кабинет с телефоном.
Любшин рад был услужить.
– Кстати, какие у вас отношения с заместителем директором музея? Что это за птица? Я имею в виду Мочульского, который отвечает за немецкую делегацию.
– Из профессионалов. Всю жизнь искусством занимается. Докторскую пишет и прочее. Его еще при Сталине поставили, опытный человек, хотя и не старый. Говорят, по вопросам проведения выставок и формирования экспозиции просто ас. В наши дела не вмешивается, характер не проявляет. Тихий человек, интеллигентный. Покладистый. Хотя держится несколько барственно.
– У вас, конечно, есть досье на всех работников музея, включая рабочих, которые приписаны к другим конторам? – Пронин внимательно и строго поглядел на Любшина.
– Случайных людей здесь нет. Через дорогу, в двух шагах – небольшое строительное управление. Они обслуживают несколько центральных объектов. Люди проверенные. У нас работают только бригады из этого управления. Есть и свои сотрудники – плотники, уборщики и так далее. Их немного, все у меня на карандаше.
– И сегодня утром были они?
– Конечно. И было их совсем мало – человек десять. Точнее – девять.
– Расскажите, пожалуйста, о каждом из них.
Любшин действительно хорошо знал здесь всех и каждого. Отвечал без натуги, явно не фантазировал. В сущности, он неплохой специалист, особенно для пенсионера. Хватка есть. Но воры его переиграли, переиграли… Такой прокол из биографии не вычеркнешь.
Подходящий кабинет для Пронина быстро нашелся. Работать там действительно было удобно – теневая сторона, магнитофон, пишущая машинка, карандаши, бумаги, удобный стол. Толстая папка с разработками на завтрашних немцев – почти о каждом была известна вся подноготная. В любой момент можно вызвать машинистку. Есть возможность и допросы вести, и поразмышлять в одиночестве. И действительно – тишина, толстые стены.
Пронин позвонил в контору.
– Да. Пока всё понятно только в общих чертах. К сожалению, оплошность исключена, это воровство. Да. Любшин мне нужен, пока не трогайте его. Прошу прислать группу криминалистов – человека четыре. Территория тут большая, всё нужно обследовать уже сегодня. Пальчики, следы. Я запретил уборку, наводить лоск будут ночью. Завтра выставка продолжается. И даже намечена экскурсия западногерманских туристов. Мы, к сожалению, не можем бесконечно хозяйничать в этом музее.
Пронин повесил трубку, принялся листать каталог выставки. Что там пишут про этого Луку? История детективная, в нем совсем недавно опознали кисть Хальса. Зато сейчас это официально признано всем миром. Этот художник редко обращался к религиозным мотивам, тем ценнее его евангелисты. Гордость одесского музея. А Лука – самая самобытная работа из четырех. Ну, конечно, кто бы стал воровать не самую самобытную? Жизнь – штука логичная, на том и стоим. Хотя прямолинейная логика у преступников часто соседствует с логикой парадокса.