Лев Никулин – Мёртвая зыбь (страница 80)
– В чем активность? – возражал Якушев. – В терроре? В
покушениях на полпредов за границей? Не умеют конспирировать, птенцы желторотые. Будут только обузой для нас. Вот сделайте им экзамен – пусть проберутся из Чехии в Польшу без виз. Подвиг, жертвенность – эффектно звучит, но кому нужны эти жертвы? Младенцы…
Якушев встретился с приехавшим из Марселя генералом Улагаем, в прошлом крупным помещиком Харьковской губернии. Его специально вызвал Кутепов, чтобы доказать возможность конспиративной работы белых эмигрантов в России. Улагай был связан со своими родичами на Кубани, послал несколько казачьих офицеров и намеревался ещё послать одного – полковника Орлова.
Адъютант Улагая – Венеровский – проникал через турецкую границу до Сочи. Улагай сказал Якушеву:
– «Трест» признаю, лично вам верю, господа… Но как дойдёт до дела, буду беспощаден и неумолим.
Якушев хорошо знал, на что способен этот изверг.
На квартире Кутепова обсуждали технику отправки людей. Пришлось прочесть что-то вроде реферата, объяснить, как пользоваться шифром по книге. Улагай просил выправить документы для рвущихся в Россию его «молодцов». Несомненно, они будут посылать в Россию людей и более опасных, чем те, которых посылали раньше.
Показывали этих людей. Якушев говорил с ними и думал: «Если бы им пришла в голову мысль, кем я послан в
Париж в действительности, они не дали бы мне уйти живым».
Накануне отъезда к нему приехал в гостиницу Кутепов.
– Хочу вам сказать напрямик, Александр Александрович… Ведь у вас есть здесь противники, даже больше чем противники.
– Конечно, есть. Вот хоть бы тот же Чебышёв. По его словам, я чуть не агент ГПУ.
– Не один Чебышёв… Не он один.
Разговор был с глазу на глаз. И Кутепов временами бросал в сторону Якушева испытующий взгляд.
– Климович…
– Он? Ну, знаете, Александр Павлович! Он не у дел, притом из врангелевского окружения, а вы знаете, как к нам, николаевцам, относится Врангель. Климович не бонапартист, врангелист, но это одно и то же. Верите вы нам,
«Тресту», или нет – вот в чем вопрос, генерал.
– Конечно, верю. Иначе зачем мы бы тратили время?
И тут Кутепов развернул привезённый пакет: портрет
«Верховного» на коне, с трогательной надписью «Тресту».
Оказалось, что Николай Николаевич, тряхнув стариной, упражняется в верховой езде в ожидании торжественного въезда в Москву. Кутепов привёз и обращение к войску, написанное чуть не на древнеславянском языке. Там все было: и «поелику», и «дабы», и «осени себя крёстным знамением», – не было только «христолюбивого воинства».
Перед отъездом Якушев отправил письмо Коковцову:
«Ваше сиятельство граф Владимир Николаевич! Перед отбытием на родину приношу Вашему высокопревосходительству глубочайшую признательность на Ваше согласие возглавить правительство будущей России…» И
далее в том же духе.
14 декабря Якушев выехал во Франкфурт-на-Майне, оттуда в Москву.
Он чувствовал себя как после выигранного сражения.
Якушев не знал, что это была его последняя поездка в
Париж, хотя в марте 1927 года предстояло «военное совещание» представителей «Треста» с Кутеповым.
75
Мария Захарченко вернулась в Москву из Ревеля и обрушилась на Радкевича. Он только вздыхал и жалко смотрел на неё. Стауниц понимал, что Радкевич запил из ревности, но влияние на него этой женщины было по-прежнему сильным, и он не смел ей противиться.
Странно, что Стауниц тоже ощутил на себе её влияние, хотя сам был законченный циник и отлично знал цену «племяннице».
«Трест» снова переживал трудные дни. Кутепов продолжал посылать на советскую территорию своих людей с ведома и без ведома Якушева. В Москве появился террорист Кизяков, в Витебске – Шорин, «молодцы» Улагая и
Кутепова проникали через границу «кустарями», их разыскивали, арестовывали, но «Трест» не отвечал за безопасность «кустарей».
Радкевич однажды не вернулся домой из той же мастерской, где он работал в целях конспирации.
Мария Захарченко в панике ворвалась к Стауницу:
– Гогу арестовали!
Стауниц встревожился. Якушев утверждал; что «племянникам» не угрожает никакая опасность. Почему же арестовали Радкевича?
– Оставайся у меня, – сказал Стауниц Захарченко. – Я
выясню, что произошло с Гогой. Мы его выручим. Открывай двери только на условленный звонок. Кроме тебя, в квартире никого нет. Жена и дочь в Евпатории.
– Живой меня не возьмут, – сказала она, достала из сумки револьвер и положила на стол.
– Жди! Я постараюсь все узнать у Якушева.
– Плохо вы опекаете своих подопечных, – сказал Якушев. – Радкевич напился в шашлычной, наскандалил и попал в отделение милиции. Я через влиятельных друзей постарался его освободить. Воспользуйтесь этим случаем, напугайте его и его супругу и отправьте их куда-нибудь в безопасное место. Предлог есть – Радкевич может провалить столь серьёзную организацию, как «Трест». Милиция им заинтересовалась, а следовательно, заинтересуется и личностью Захарченко.
Стауниц отправился к себе на Маросейку. Как только он открыл дверь своим ключом и вошёл в переднюю, до него донёсся пронзительный голос «племянницы»:
– Напиться, как последняя скотина! Не смей прикасаться ко мне, грязное животное!
Он услышал звук пощёчины. Решил, что надо войти.
«Племянница» металась по комнате – волосы растрё-
паны, кофточка расстёгнута. Гога сидел на диване, размазывал по лицу слезы.
– А, это ты, Эдуард? Ты все знаешь? Все?
– Знаю. Якушеву пришлось вмешаться. «Товарищи» из милиции проявили неуместное рвение. Ведь ты же дал слово, Гога?
– Подлец! И это офицер гвардии! Преображенец!
– Машенька, Мария… Эдуард, скажи ей… Ну так вышло. Работаешь в этой мастерской, продрог, устал, проголодался. Решил зайти в шашлычную, выпил, захмелел…
Подвернулся какой-то…
– Врёшь! К девке привязался! Он думает, я ревную!
Мне плевать, но рисковать делом, ради которого мы здесь!
За это убить мало! Уйди с глаз моих! Уберите его к черту!
– Иди, – сказал Стауниц, открывая дверь. – Посиди на кухне. Мы обсудим, как теперь быть.
Радкевич ушёл на кухню, пугливо оглядываясь на Захарченко.
– Ну, успокойся. Надо серьёзно обсудить ситуацию. В
милиции составлен акт, у него не хватило ума дать липовый адрес.
– Идиот!
– Надо отправить его из Москвы. И тебе тоже надо уезжать. Куда? Мы потом решим. Хорошо, что мы вовремя хватились.
– И все из-за этого скота! Нет людей, нет людей… Вот только ты, ты, Эдуард!
– Этого дурака отправим вечером в Минск.
Стауниц вышел на кухню и увидел Радкевича. Тот сидел на табуретке, шмыгая носом.
– Отправим тебя за кордон. Возись тут с тобой… Эх, ты! И он повернулся спиной к совсем приунывшему Гоге