Лев Никулин – Мёртвая зыбь (страница 52)
Примером этого мог служить следующий факт. По соглашению с польским правительством на станции Колосово, на границе, должен был произойти обмен арестованных в Советском Союзе Лашкевича и Усаса на польских коммунистов Багинского и Вечоркевича. Но обмен не состоялся. На глазах представителей польских властей Багинский и Вечоркевич были зверски убиты. Это преступление было совершено с ведома и согласия 2-го отдела польского генштаба. Военные круги все делали для того, чтобы сорвать попытки установления мирных отношений с
Советским Союзом.
В Ленинграде началась ликвидация контрреволюционной монархической организации. В составе этой организации оказалось немало людей, которые, подобно Забелину, не разделяли мнения её руководителей. Они фактически отошли от этого движения и честно работали, как все советские граждане.
Однако выяснилось, что заговорщики установили связь с Высшим монархическим советом за границей, получали денежную помощь и антисоветскую монархическую литературу от зарубежных организаций, готовили террористические акты против советских и партийных деятелей и советских дипломатов за границей. Связь с белой эмиграцией осуществлялась через иностранные консульства.
Из-за рубежа даны были инструкции: организовать «твёрдые боевые ядра», силу, которая нанесла бы удар изнутри, как только начнётся интервенция.
«Бывшие люди», связанные общими интересами, –
преображенцы, семеновцы, измайловцы, воспитанники
Пажеского корпуса и лицеев – создали разветвлённую сеть монархической организации в Крыму, Сибири, в Нижнем
Новгороде. Контрреволюционеры раздавали монархическую литературу, распространяли слухи о том, что восстановление промышленности – это миф и что даже дно реки, где Волховстрой, непрочно и гидростанция должна рухнуть. Одержимые ненавистью к советской власти, к народу, который успешно восстанавливал социалистическую промышленность, враги в своей борьбе не брезговали никакими средствами. Ликвидация монархических организаций в Ленинграде нанесла серьёзное поражение планам белой эмиграции и интервентов.
Московская организация МОЦР пока ещё сохранялась, и это, как мы увидим впоследствии, оказалось полезным.
Террористические действия белых продолжались: 5 февраля 1926 года наши дипломатические курьеры Теодор
Нетте и Иоганн Махмасталь подверглись нападению в поезде, на латвийской территории. В перестрелке был убит
Нетте и тяжело ранен Махмасталь. Почта осталась в неприкосновенности.
Маяковский создал стихотворение – памятник Теодору
Нетте, одно из лучших своих произведений:
Такова была политическая атмосфера в середине двадцатых годов. И понятно, что верные стражи нашей родины – работники ОГПУ – должны были принимать меры, чтобы защитить находившееся в капиталистическом окружении первое в мире социалистическое государство. В
тот период был, по существу, единый фронт европейских держав против Советского Союза. Лидером этих держав была Англия. Но в то же время официальные представители английской дипломатии лицемерно обвиняли Советский Союз во враждебности по отношению к Англии. По этому поводу Г. В. Чичерин напомнил тогда англичанам старую французскую поговорку: «Это очень опасное существо; когда на него нападают, оно защищается».
49
Несмотря на то что работа отнимала у Артузова очень много времени, он нередко выступал с докладами на предприятиях. К докладам готовился вдумчиво, рабочие слушали его с большим вниманием. Артузов постоянно следил за литературными новинками, в ящике стола у него всегда лежали только что вышедшие в свет книги. В свободные вечера бывал в театре, а из театра часто возвращался к себе в кабинет и оставался там допоздна, а иногда всю ночь. Так было и в тот вечер, когда, вернувшись из театра, он застал ещё на службе Пилляра и Старова.
Срочных дел на этот раз как будто не было. Они втроём сидели в кабинете Артузова. Старов поинтересовался, что смотрел Артузов в театре.
– «Три сестры»… В последний раз я видел эту пьесу лет тринадцать назад, в студенческие годы…
– Вряд ли меня тронула бы эта пьеса. Слишком далеко от нас то время… Полковник Вершинин, Тузенбах… Чехов все-таки идеализировал господ офицеров, – сказал Пилляр.
– А ты не ошибаешься? Я сегодня слушал, что говорил со сцены полковник Вершинин, и думал, кого он мне напоминает…
– Кого же?
– Когда я в первый раз, в восемнадцатом году, встретил
Николая Михайловича Потапова, он говорил как мечтатель, благородный мечтатель. Я подумал, вот с такими людьми советская власть будет работать, это чистые люди.
У Вершинина, у чеховского Вершинина, есть много общего с Николаем Михайловичем.
– Верно, – подтвердил Старов.
– Оба они – патриоты в самом высоком смысле слова. А
вот, скажем, Солёный – другое дело. Он сегодня оказался бы по ту сторону баррикады. Именно такие люди стали белогвардейцами. Солёный чем-то напомнил мне Глебова-Рогдаева.
– Кстати, ты на него потратил много времени. Стоило ли? Ведь это явный враг.
– Дорогой товарищ Пилляр! В нашем деле легко ожесточиться… Враг-то он враг, и все-таки надо поискать в нем искорку совести. Феликс Эдмундович говорил нам: лишение свободы виновных людей есть зло, к которому мы вынуждены иногда прибегать, чтобы в будущем восторжествовали добро и правда.
– Дзержинский не только так говорил, он эти слова написал в приказе, – заметил Пилляр. – Все это верно, и наступит такое время, когда не потребуется лишать людей свободы, а тем более жизни… Но иной раз трудно сохранить хладнокровие. Вот случай: месяца два назад я выезжал в Одессу по делу бывшего ротмистра фон Рогге…
– …которого сигуранца перебросила из Бессарабии?
– Да. Это садист, изверг, колчаковец. При допросе он мне эдак с улыбочкой говорит: «Много я вашей братии перевешал». И тут же рассказал, как по его приказу запороли насмерть двадцать семь крестьян в Оренбургской губернии. Откровенно говоря, хотелось сразу же его пристрелить, как бешеную собаку…
Пилляр даже побледнел, вспоминая этот допрос. Вообще он был молчалив, но на этот раз разговорился:
– Конечно, я сдержался, и, оказалось, не напрасно. Под конец этот изверг «сломался»: плакал, молил пощадить, выдал своего сообщника.
Артузов слушал, по привычке ходил по комнате и остановился у карты на стене.
– Какая огромная наша страна! Какая протяжённость границ! Тысячи и тысячи километров… Турецкая граница
– горы, ущелья… Надо крепко запереть все щели, особенно в районе Батум – Артвин. Может быть, в эту минуту какой-нибудь новый фон Рогге пробирается через границу, пока мы тут философствуем…
– Можно пофилософствовать. Сегодня у нас затишье.
– «Трест» себя оправдывает, – продолжал Артузов, –
хотя с его «гостями», которые идут через «окна», у нас много хлопот. А затем, каждый раз, когда Якушев или
Потапов переходят границу и отправляются в Париж или в
Варшаву, я в большой тревоге. Ведь они ходят по острию ножа.
– Но делают это искусно.
– Да, но не надо забывать, что для них это смертельный риск. У Якушева семья, дети. Потапову за пятьдесят» он болеет, ему трудно делать переходы через границу. Конечно, мы стараемся все предусмотреть, но всего не предусмотришь. Малейший просчёт – и человек может погибнуть… Думал ли я, когда получал диплом инженера, что буду ловить шпионов и диверсантов? И кто из нас думал об этом? Но пока существует капитализм – наше место здесь.
Прозвенел телефонный звонок Артузов взял трубку:
– Расшифровали? Читайте… – Он повторял вслух то, что ему читали: – «В Армавире арестован курьер генерала
Улагая. Казачий офицер. При аресте оказал сопротивление».
Ещё телефонный звонок по другому аппарату.
– Иду, Феликс Эдмундович. – Обращаясь к Пилляру и
Старову: – На Северном Кавказе, видимо, действуют не связанные с «Трестом» монархические группы. Вот вам и затишье! Сегодня нам вряд ли придётся отдыхать.
И Артузов вышел из кабинета.
50
«Племянники» больше не стремились в Ленинград.
Там, по их словам, «не было никакой общественности».
Стауниц сообщил, что в Ленинграде большие аресты и, по его мнению, под Москвой, на даче, «племянникам» будет безопаснее, чем в городе. Марии Владиславовне поручили «химию» – проявление написанной особыми химическими чернилами корреспонденции из-за границы. Якушев, навещая Захарченко, удивлялся её энергии и выносливости.