Лев Никулин – Мёртвая зыбь (страница 32)
них веру в поход на Дон. А скажи сейчас правду этим людям – едва ли живым отсюда уйдёшь.
26
Александр Александрович возвращался в гостиницу.
Он не спешил и остановил такси на авеню Ваграм, вблизи площади Звезды. Здесь был ещё один, кроме Пасси, центр обнищавшей эмиграции. В грязноватых улочках между авеню Мак-Магон, где остановился Якушев, и авеню Ваграм было несколько дешёвых гостиниц, населённых главным образом русскими.
Русская речь слышалась на каждом шагу. Якушев шёл медленно, его заинтересовала вывеска над маленьким, втиснувшимся между двух магазинов кафе – «Свидание кучеров и шофёров». Вывеска была старинная – кучеров давно уже не видно в Париже.
На крохотной террасе, у самой стойки бара, сидели двое: пожилой, с взлохмаченной седой бородой, и молодой
– бледный, довольно красивый, с синими кругами у глаз.
Они о чем-то спорили – громко, как могли спорить только русские. Якушев подумал немного, подошёл к стойке и спросил пива. Он не садился, а стоял у стойки и медленно цедил пиво.
Молодой вдруг сжал в комок газету и швырнул на столик:
– Предатель!
– Кто? – спросил тот, что постарше.
– А вот, на второй странице.
Тот, что постарше, взял газету, разгладил и прочёл про себя: «Прага. Выступая перед эмигрантской молодёжью, П.
Н. Милюков сказал: „Я не знаю, вернётесь ли вы когда-либо на родину, но знаю, что если вернётесь, то никогда это не сделаете на белом коне“.
– Да… Смело сказано.
– Изменник! – выкрикнул молодой.
Другой тяжело вздохнул:
– Ты, может, и вернёшься, Дима… Тебе двадцать семь, вернёшься хоть поездом… И то хорошо. А мне не придётся… Ни поездом, никак…
– Я вас не понимаю, Иван Андреевич!
– Что тут не понимать. Мне за пятьдесят. И я уж не надеюсь. А что тут мне делать? Тут, на Ваграме, в «Рандеву шофёров»? Я ведь родился там… Там у меня все: гимназия, университет, студенческие балы, первая любовь… могилы… И ничего. Ни-че-го. Жидкий кофе с круасаном, дыра на пятом этаже, постель с клопами… Я ведь математик…
Наверно, им нужны математики? И что мне до белого коня, на котором въедет или, наверное, никогда не въедет какой-то генерал? Я этих генералов не знал и знать не хотел.
Уж если Павел Николаевич Милюков говорит, значит, так и будет… Что мне генералы?
– А я их знаю! Я первопоходник корниловского полка… Я ещё покажу, я покажу… – уже не слушая, хрипло бормотал молодой. – Гарсон! – Он швырнул мелочь на стол и выбежал на улицу.
Другой русский, вздыхая, смотрел ему вслед.
Как хотелось Якушеву подойти к этому человеку и ободрить, сказать, что есть выход, что математики нужны родине и нечего ему торчать здесь, на Ваграме; таким, как он, путь домой не заказан, и многие возвращаются, у них даже газета своя выходит в Берлине…
Русский встал, поднял воротник выцветшего дождевика и побрёл по Ваграму. Расплатился и Якушев, вышел на улицу. «Первопоходник», тот самый молодой человек, на которого обратил внимание Якушев, все ещё стоял вблизи кафе, размышляя, куда идти. Мимо него проходили землекопы в испачканных землёй рабочих блузах. Они повернули к кафе, и один из них, очевидно, задел «первопоходника». Тот отшатнулся, лицо его выразило такое презрение и злобу, что землекоп, обернувшись, обозвал его «merde» (дерьмо).
«Первопоходник» шагнул к землекопу. Тот стоял усмехаясь – здоровенный, широкоплечий. Рабочий понимал, что перед ним «белая кость», бывший офицер. «Первопоходник» тоже понял, чем может кончиться для него схватка, и, бормоча ругательства, ушёл.
Якушев размышлял о происшедшем. Конечно, землекоп знал, с кем имеет дело. Трудовой народ Парижа раскусил эмигрантов, особенно тех, кто не мог забыть дворянскую спесь… Какие ещё уроки нужны этим людям?
Когда одумаются эти господа?.. Вероятно, не скоро.
И ещё у Якушева была встреча возле русской церкви на улице Дарю, встреча с девушкой, повязанной платочком, из-под которого глядели испуганные голубые глаза. Она шла позади супружеской пары – он с холёным лицом, с подкрашенными усами, рядом семенила супруга в старомодной шляпке под вуалью. Мельком брошенный в их сторону взгляд объяснил все: петербургский барин, его супруга и прислуга, несчастная русская девушка, вывезенная барином для чего-то в Париж.
Эту встречу долго не мог забыть Якушев. Вернувшись в гостиницу, он нашёл записку Арапова: «Вас ждут на рю де
Гренель завтра, в девять утра». На рю де Гренель, в здании бывшего царского посольства, все ещё пребывал посол
Временного правительства Маклаков, хотя многие эмигранты, и особенно монархисты, его не признавали и ненавидели. Левое крыло здания занимали тоже не признававшие посла Маклакова представители штаба Врангеля – генералы Миллер и Хольмсен. Якушев приехал туда в девять часов утра. Во дворе, загаженном мусором, уже толклись какие-то мужчины и женщины, спорили о том, кому первому пройти в канцелярию.
Арапов и Якушев поднялись по лестнице на второй этаж, где было почище и потише. Встретил их адъютант.
Он был в штатском, но щёлкал каблуками и скользил по паркету, точно при шпорах и с аксельбантом через плечо.
Якушева ждали и тотчас провели к Хольмсену. По тому, как тот поспешил навстречу, можно было догадаться, что Арапов сделал ему хорошую рекламу.
– Много, много слышал о вас лестного… С особенным удовольствием вижу вас в добром здравии.
Якушев немало повидал на своём веку генералов, он знал, как обходиться с ними, и тотчас сказал, что считает для себя особой честью познакомиться с его превосходительством.
– Полковник фон Лампе просил лично вручить сам это письмо.
Хольмсен взглянул мельком на письмо и отложил.
Якушев, чуть понизив голос, спросил:
– Думается, что вашему превосходительству будет небезынтересно, какими письмами меня снабдил Николай
Евгеньевич Марков?
– Ах, старая лиса… Любопытно, что он там написал?
– Письма запечатаны. Адресованы графу Гендрикову и князю Оболенскому.
Якушев положил на стол запечатанные письма.
Хольмсен позвонил и, отдав адъютанту письма, приказал «деликатно вскрыть».
– Не извольте беспокоиться… Ювелирная работа.
Пока где-то вблизи проделывалась «ювелирная работа», Хольмсен распространялся о том, как высоко главнокомандующий Врангель ценит работу «Треста» и самого
Якушева. Тем временем принесли вскрытые письма, и
Хольмсен занялся ими. Не без удивления Якушев услышал, что Марков о нем, Якушеве, самого лучшего мнения, что именно Марков первым узнал о существовании разветвлённой монархической организации в России…
– А вот это интересно! – воскликнул Хольмсен. И
Якушев, едва сдерживая улыбку, услышал брань по адресу
Хольмсена, Миллера, Климовича и самого Врангеля, который «спит и видит себя во главе Российской державы».
– Ах старая каналья! Недаром мы следим за его перепиской, – он достал из железного ящика синюю папку. –
Вот извольте видеть его секретный код: Николай Николаевич – «Донской», Кирилл – «Юнкер», Маклаков – «Стервецов»… В бирюльки играет, интриган! Но о вас отзывается хорошо: «За корректность и лояльность Фёдорова
(Фёдоров – это вы) ручаюсь. Этот человек нам известен и проверен…» Но добавляет: «Надо помешать поездке Фё-
дорова к Онегину». Это он Врангеля так окрестил, ещё
очень благородно. Дальше пишет о скупости наших богачей. В этом прав, скуповаты, подлецы.
И Хольмсен отдал письма для дальнейшей «ювелирной работы», на этот раз по запечатыванию.
Следующее свидание произошло на улице Казимира
Перье у генерала Миллера, где встретил Якушева все тот же Хольмсен.
– К моему глубокому сожалению, – сказал он, – Миллер откомандирован в распоряжение главнокомандующего и отбыл в Сербию.
– Весьма огорчён…