Лев Наумов – Гипотеза Дедала (страница 21)

Княгиня стояла будто вкопанная. Эта комната как две капли походила на спальню братьев в ее первом родительском доме – те же размеры, окна, и дверные проемы расположены там же, но главное – здесь пахло, как тогда, в детстве. В памяти сразу всколыхнулись события давних времен, когда Оленька пробиралась сюда, чтобы окатить спящего Мишу ледяной водой. Оцепенение прошло, она направилась в дальний угол… Вот тут стояла его кровать, в которую девочка однажды запустила муравьев. А там – новая хозяйка шагнула вдоль окна – она опрокинула Коле на голову миску давленой черники, его потом два дня отмывали. Княгиня ходила по комнате и чувствовала себя совсем маленькой.

Но как такое может быть? Откуда здесь этот запах детства? Именно ее детства! Будто пахнет не что иное, как форма комнаты. Какая глупость… Все это так трогательно, подступали слезы… Несвицкая очень редко плакала. Она поспешила в соседнее помещение. Там тоже стоял интересный аромат, но он для новой хозяйки ничего не значил. Быть может, именно здесь пахнет чужим горем? Или – в следующей комнате? Или – в гостиной? Или – в спальнях?

Княгиня обошла весь дом, открыв каждую дверь, но нигде более не испытала ничего столь волшебного. Блуждания заняли около получаса. За это время стемнело окончательно, а освещение особняка еще не было налажено. Что же делать? Ольга Николаевна вернулась в заветную комнату, чтобы еще раз вдохнуть тот запах. Она была совершенно счастлива, будто вчера услышала слова маменьки и только что, мгновение назад, поняла их значение.

Все это время Гришка вяло слонялся за ней, но так и не догадался зажечь свечу. Бестолочь! Он вообще ничего не мог сделать сам, без указки. Что его вдруг понесло третьего дня?! Когда княгиня в очередной раз рассказывала про невесту сына, он внезапно начал назидательно объяснять ей, что тот уже давно не учится в Париже, а упокоен на чужбине… Зачем? Черт дернул, не иначе. Парень сам жутко сожалел об этом, стоял теперь понурый. Синяк под глазом был виден даже впотьмах. Ольга Николаевна давно и хорошо отработала удар на своих братьях.

Хозяйка смотрела на этот синяк и все более жадно вдыхала запах своего детства, наполненного жестокостью и подлостью по отношению к Люде, Мише, Коле и многим другим. Княгиня стояла и плакала. «Вот они какие, слезы счастья», – думала она.

Читатель

Как ни жаль, но Виктор с Виджеем[6] не были знакомы. А ведь фантазии на тему их гипотетического разговора дают немало пищи для размышления. И хоть симпатии автора этих строк разделены между ними не поровну, он многое бы отдал за то, чтобы поприсутствовать при их беседе. Более того, в теории такая встреча вполне могла состояться, поскольку жили они в одно и то же время. С другой стороны, их разделяли тысячи километров, а также отсутствие общего языка. Последнее представляется наиболее принципиальным препятствием, ведь разговор Виктора и Виджея через переводчика все-таки нарушил бы нежную гармонию их гипотетической коммуникации.

Сказанное заставляет задуматься о том, можно ли считать лучшим из миров наш, который не предусматривает возможности непосредственного общения двух таких людей. Вряд ли. Потому, несмотря на то что они никогда не встречались, мы сделаем комплимент миру, предположив, что некая бесспорная и нерасторжимая связь между ними все-таки была. По крайней мере, Виктор вполне мог бы придумать Виджея или, на худой конец, прочитать о нем.

О Викторе с детства говорили… много и часто. Сплетни, пересуды, слухи. Стоило кому-то из гостей родительского дома увидеть крошечного мальчика, склонившегося над книгой, как, исполненный восторга, он торопливо нес весть о нем в мир, рассказывал о чудо-ребенке знакомым и неизменно ставил в пример другим детям. Как следствие, сверстники Виктора никогда не любили.

Чаще всего он слышал в свой адрес словосочетание «серьезный человек». Сначала люди называли его так, широко улыбаясь от умиления. Мальчик рос, улыбка становилась все меньше, и совсем скоро ирония вовсе сошла на нет.

Нужно признать, что само по себе это выражение не говорит решительно ничего о личности Виктора, равно как и любого другого субъекта, о котором оно было и будет сказано. Пожалуй, единственное универсальное качество «серьезных людей» состоит в том, что они четко осознают себя частью чего-то большего. В этом смысле каждый, кто говорил так о мальчике, оказывался, безусловно, правым, хотя и вряд ли мог себе представить – насколько.

Увлечение Виктора чтением восходило еще к тому периоду его жизни, когда читать он, собственно, не умел. Ничего удивительного здесь нет. В конце концов, это соответствует истории человечества. Ведь еще до изобретения письменности, до того как появился не то что первый читатель, но и первый писатель – хотя, вероятно, это был один и тот же субъект, – люди уже обладали полным набором физиологических возможностей, вовлеченных в литературный процесс, от моторики конечностей и остроты зрения до памяти и множественных характеристик мозга, связанных с распознаванием начертанных знаков, возникновением ассоциаций, образов и так далее. Выходит, что появление письма и чтения было неизбежно или даже – для приверженцев отдельных метафизических и научных дискурсов – предопределено. Вопрос состоял только в том, когда именно уровень развития, подталкиваемый насущной необходимостью, позволит начать использовать способности по заложенному в них назначению.

Ровно то же можно сказать и о Викторе. Прежде чем научиться читать самостоятельно, он страстно полюбил узнавать истории, замысловатые сюжеты, последовательности небывалых и реальных событий. Малыш был готов к ним с рождения! Первым их источником стали, разумеется, родители, а главным образом – отец, благодаря которому сын узнал вовсе не только сказки. Точнее, именно сказок Виктор от него не слышал никогда. Папа решил, что будет читать вслух книги, интересовавшие его самого. Потом частенько приходилось получать за это нагоняй от жены. Вероятно, именно родитель и привил малышу любовь к приключенческой литературе. По крайней мере, из его уст Виктор впервые узнал сочинения Александра Дюма и Даниэля Дефо, Чарльза Диккенса и Джека Лондона.

Оставаясь в одиночестве, мальчик перебирал в памяти известные ему истории, жонглировал событиями, сопоставлял, сокращал или, напротив, пытался самостоятельно развить и пролонгировать сюжет. Граф Монте-Кристо и Робинзон Крузо, Оливер Твист и Мартин Иден занимали его сознание уже в том возрасте, когда детям еще отказывают в здравомыслии как таковом. Это сразу стало любимой игрой Виктора, его «конструктором» – из услышанных приключений он собирал новые истории, менял героев местами, комбинировал.

Вряд ли даже отец отдавал себе отчет в том, какое значение имело для ребенка их книжное времяпрепровождение. Родители читали ему скорее по наитию, потому что так надо, потому что так делают все, а не оттого что их мальчик нуждался в книгах, как никто другой. Они не догадывались об этом. Тем не менее до конца своих дней Виктор помнил эти вечера и был благодарен.

Однако малышу читали не так часто и не так много, как ему хотелось, но ребенок развивался невероятно быстро и вскоре сам смог обогащать свой арсенал историй. С той поры когда Виктор освоил грамоту, никакие занятия, кроме чтения, его уже не интересовали. Он сидел над книгой практически постоянно, с перерывами на еду, сон и краткие вынужденные, но спасительные для глаз прогулки, которые начал практиковать по настоянию матери. За перелистыванием Джонатана Свифта и Федора Достоевского, а впоследствии Джеймса Джойса и Марселя Пруста он проводил все отведенное ему время.

Для того чтобы лучше понять Виктора, необходимо иметь в виду вот что: не стоит думать, будто ему нравился сам процесс чтения. Дело вовсе не в этом. Он просто очень любил находить в своей памяти истории и сюжеты. А поскольку его разум жаждал все большего их числа, другого оперативного способа пополнения копилки не существовало.

Достаточно рано Виктора начал занимать важный методологический вопрос. Он обратил внимание, что даже из небольшого числа его знакомых редкие люди проводят время с книгой. Признаться, это его изрядно изумляло и озадачивало, ведь ребенок был убежден, что на свете нет ничего прекраснее, чем проживать множество жизней, которые возникают, развиваются и прерываются на мириадах страниц, а потом в сознании. Разве может быть занятие увлекательнее?! И тогда его посетила мысль: а что, если все остальные читают неправильно?

Так или иначе при чьем-то содействии или самостоятельно, в школе или дома освоив грамоту, каждый впоследствии оказывается с книгой один на один. И быть может, на поверку все обращаются с ней по-разному. По крайней мере, совершенно ясно, что существует некоторое множество принципиально отличающихся друг от друга способов чтения. Можно предположить, что эти методы разнятся в первую очередь скоростью, но темп прохождения через текст – это лишь следствие, а не причина. Куда более значимо то, что они в разной степени опираются на трех китов чтения: разум (в смысле логического мышления), память и фантазию. В итоге одна и та же книга, прочитанная пусть даже одним и тем же человеком, но различными способами, оставит совершенно непохожие отпечатки в сознании и душе читателя. При этом беда в том, что каждый подобный метод является настолько глубинным, потаенным и сугубо индивидуальным процессом, что диалог о них оказывается практически невозможным. Потому никогда не удастся обсудить и сравнить, как читают два человека. Не удастся также выяснить, кто делает это «правильнее» и может ли вообще один способ быть лучше другого.