Лев Наумов – Гипотеза Дедала (страница 17)

Договорились, что Ниманду будет положено достаточно серьезное ежемесячное жалование. Не расточительно огромное, чтобы вести разудалую, полную излишеств жизнь, но сумма, которая позволила бы всецело сконцентрироваться на творческой работе и не беспокоиться о прокорме даже семейному человеку. Стало быть, одинокому Геену некоторые излишества она все-таки сулила. «Спасибо…» – выдавил из себя онемевший от счастья писатель, и это было единственное слово, которое он произнес в ходе встречи. Ниманд очень обрадовался. На самом деле внутри он ликовал, но всеми силами старался этого не показывать, чтобы меценат не подумал о нем скверно.

Слово «спасибо», произнесенное автором, Лоуви запомнил очень хорошо. Именно как последовательность звуков, с точностью до интонации. Память позволяла ему воспроизводить это «спасибо» в сознании, будто музыкальную фразу, которая на концерте кажется сыгранной виртуозно, через неделю за обедом вспоминается, будто она звучала хорошо, но стоит подумать о ней через месяц, и уже слышится фальшь. Конечно, это фальшь сознания, несовершенство памяти, но ведь куда проще списать ее на музыкантов.

Меценат ожидал вскоре увидеть своего нового подопечного, расспросить его самого, что же он пишет. А может быть, даже задать вопрос о том, как это происходит. После по-отечески уточнить, хватает ли ему денег, не надо ли еще чего. В практике Маеса не было случая, чтобы кто-то пожаловался на содержание. Потом можно было бы полюбопытствовать о здоровье, добавив: имеется очень хороший врач… Под крылом Лоуви таланту следует цвести, автор должен чувствовать себя как у Христа за пазухой, поскольку если это так, то кем же тогда будет ощущать себя меценат?

Но на все подобные, солнечно-зеленые, влажные и ароматные, как покрытый росой ромашковый луг, планы Маеса впервые за долгие годы упала тень мрачной тучи, так как ни через месяц, ни через два они с Нимандом так и не встретились, хотя салонных вечеров он за это время не пропускал. Не было писателя и на званом обеде в Королевской библиотеке – ну, туда, положим, вход был по особым приглашениям, но если бы Геен захотел, то Лоуви, конечно, провел бы автора с собой.

Переполнявшее его беспокойство Маес объяснял себе тем, что он – человек «весьма практический». Следовательно, ему хотелось бы не сомневаться, что деньги тратятся на дело, а не пропиваются, как это водится у писательской братии. Его деньги! Реальные же причины были иными. Если подопечный исчезал из поля зрения, то меценат не чувствовал своего участия в жизни и творчестве автора. А ведь на деле именно ради этого все и затевалось. Платить жалованье через банк было недостаточно, это лишь создавало зависимость писателя, а Лоуви хотел разговаривать, обсуждать, хотя бы просто наблюдать, но через это быть уверенным, что он – не чужой, от которого можно отмахнуться. Что он – драгоценный друг и партнер в нелегком деле. Что они вместе плывут на утлой лодочке через бурные реки творческого бытия. Он должен был чувствовать свою причастность, ощущать прикосновение… И когда он увидел Геена впервые, интуиция сразу же подсказала: именно этот человек поможет ему, как никто другой. Не Маес поможет Ниманду, а наоборот…

Зачастую меценаты желали самодовольно повелевать, чувствовать себя выше авторов. Лоуви же мечтал быть равным. И вот сейчас его драгоценная мечта разбивалась о пустоту, о ничто, которое он находил вместо Ниманда на каждом светском приеме. Неужели интуиция его подвела? Прежде такого не случалось…

Через три месяца в салоне Маес встретил Хукстру. Тот поздоровался с ним, как ни в чем не бывало, тогда как Лоуви закипал от возмущения. Свой яростный монолог он закончил вопросом: «Чего в таком случае, позвольте узнать, стоят ваши рекомендации?!» Забрызганный слюной агент оставался все так же невозмутим: «Помилуйте, я же ведь вам с самого начала говорил… Геен слишком необычный человек, он – гений. – О, как много это слово значило для Маеса! – Разве я не предупреждал? Разве я не повторял это десять раз?» Лоуви смутился. Он же не слышал ничего, что тогда сказал Хукстра. А вдруг агент и правда предупреждал? О каких рекомендациях, в сущности, меценат может говорить? О пролетевших мимо ушей?! Честный предприниматель, он крайне конфузился всякий раз, когда кто-нибудь ловил его даже не на лжи – это было исключено, – но на невинных ошибках и противоречиях. Клаус заметил, как собеседник переменился в лице, потому спешно продолжил, чтобы приободрить «крупную рыбу»: «Но только такие люди, как Ниманд, и могут создать что-то великое. Поверьте, он уже создает. Геен мне рассказывал, мы виделись на днях в парке». Маес поблагодарил, откланялся и отошел, огорченный еще больше. Расстройства добавила ревность. Черт побери! Значит, кому-то его подопечный рассказывает о своей работе!.. Но почему же не ему?!

В последующие месяцы писатель в салонах так и не появлялся. Однако с тех пор Лоуви регулярно прогуливался по старому Брюссельскому парку в надежде столкнуться с ним случайно, коль скоро Провидению это будет угодно. Обычно он брал с собой на прогулку маленькую дочь. Опять же, как человек «практический», он рассудил, что разумно будет совместить меценатские дела с отцовским долгом.

Девочке было полтора года, она совсем недавно начала ходить, все ей было в новинку и вызывало неподдельный восторг. Почтенный воротила гостиничного бизнеса наблюдал за ней, совершающей неловкие, но уже вовсе не робкие шаги, разглядывающей предметы – камни, деревья, скамейки, ограду, – открывающей для себя пространство за пределами их огромной квартиры в центре города. Неожиданно Маес подумал, что в мире искусства чувствует себя таким же восторженным младенцем, который так же странно шагает, так же безудержно радуется…

Особенно девочку поражал снег. Дочь просила отца лепить для нее снежки. Холодная, грязная, унылая белая масса почему-то привлекала и завораживала ребенка. Лоуви этого не понимал, но подчинялся. Получая неказистые, хрупкие комки снега – меценат делал их неумело, хотя очень старался, – она громко кричала от восхищения и бегала с ними, окрыленная, счастливая. Освоившись на улице, девочка начала предлагать свое сокровище, кусковое счастье, другим детям. Исполненная радости, она мчалась с неказистой порцией восторга в руках к тем, кто постарше. Последние отворачивались, делая вид, будто ничего не замечают. Они поступали так отнюдь не из злобы, напротив, это было стеснение в сочетании с совершенной детской честностью. Их действительно не интересовал младенец, да и снег давно не вызывал такого восторга.

Дочь Маеса была готова отдать незнакомым ей маленьким людям самое дорогое, а те воротили носы… Сердце отца обливалось кровью. Да даже если бы они брали дары его малышки, разве эти злополучные снежки значили бы для них так же много?! Меценат остановился. Вся эта ситуация вплоть до мельчайших деталей напоминала его путь в искусстве. И вот, стало быть, Геен, который был куда «старше» его в мире прекрасного, отвернулся. Волнение перерастало в злость.

В то же время попросту прекратить перечисления денежных средств автору Маес не решался. Точнее, будучи честным человеком, не мог. Но главное, он не терял надежду. Ведь предположение о том, что Ниманд в настоящий момент занят чем-то важным и именно из-за работы не выходит из дома, не посещает салоны, не ищет встречи с благодетелем, представлялось наиболее желательным объяснением происходящего. А отказаться от выплат значило бы предать этот прекрасный сценарий, перечеркнуть и лишить права быть воплощаемым в реальности прямо сейчас.

После еще нескольких месяцев бесплодных ожиданий и прогулок по парку Лоуви начал более активные поиски. Удивительно, но адрес Геена не знал никто. Меценату встречались люди, видевшие его недавно, завтракавшие с ним утром того же дня, и даже они не могли сказать, где он живет. Один из издателей Ниманда утверждал, что тот заходит к нему регулярно, и предложил передать записку. Лоуви мгновенно и с охотой согласился, а вот над содержанием депеши пришлось размышлять долго. Должна ли она быть исполнена возмущения? Нужно ли потребовать чего-то от подопечного или же сдержанно выразить недовольство? А может, стоит написать как ни в чем не бывало – судя по разговору с Клаусом, у них так заведено? В своей жизни он составил столько деловых бумаг и писем, но оказался в замешательстве… Меценат решил, что не нужно быть многословным, а потому начертал на бумаге лишь: «Милостивый государь, соблаговолите связаться со мной. Маес». Подумав еще немного, добавил: «P.S. Это срочно!» – после чего указал свой адрес.

Вновь последовали месяцы бесплодного ожидания, в ходе которых Лоуви воистину был близок к тому, чтобы снять наглеца с довольствия. И когда он уже почти решился, внезапно получил ответное и довольно обстоятельное послание. В письме Ниманд благодарил, извинялся, после чего сообщал, что пока не может встретиться, поскольку – и в этом, безусловно, главная заслуга принадлежит меценату – близок к тому, что поразит всех. Обратный адрес указан не был.

Депеша в высшей степени обрадовала Маеса. Геен будто почувствовал все то, что беспокоило благодетеля, и написал именно так, как нужно, ответив по каждому волновавшему пункту, не забыв ни единого! Что ж, видимо, и у него была прекрасная интуиция. Лоуви успокоился… но только на полгода. По истечении этого срока через уже проверенный канал – того самого издателя – он направил автору следующее, куда более многословное коммюнике, в котором все еще достаточно любезно, но настойчиво просил рассказать о проделанной работе, а также намекал на необходимость встречи. Через несколько месяцев пришел ответ. На этот раз кратким был Ниманд. Он писал, что если Маес и дальше будет его отвлекать, то ни один из них ничего путного не добьется. Меценат оказался в ловушке. Засыпа́ть Геена посланиями не имело смысла. Однако Лоуви решил во что бы то ни стало найти писателя и высказать ему все, что он думает о его выходках, хотя понимал, что главным мотивом была вовсе не жажда словесного возмездия, а неудержимое любопытство. Что же там сотворил этот странный, непонятный, неблагоразумный, какой-то «дикий» человек? И ведь Маес по праву причастен к этому неизвестному, но – он был убежден – наверняка прекрасному детищу! Почему же безжалостный автор до сих пор отлучает его?!.