Лев Наумов – Гипотеза Дедала (страница 11)

С другой стороны, «противоположным» пределом воображения стали шокирующие блюда, которые люди хотели отведать не ради вкуса, а чтобы испытать себя. Но и тут фантазия не уходила дальше жареных тестикул и разных глазных яблок. Ничего интересного для повара в этом не было – приготовить их значительно проще, чем, скажем, лаксу.

Заезжие азиаты вообще рассматривали принцип ресторана в ключе местного кулинарного колорита и считали, что здесь можно попробовать в лучшем случае любое итальянское блюдо, а в худшем – любую пиццу. Ходят слухи, будто первый повар заведения спился из-за разочарования в людях – работая в таком ресторане, ему приходилось слишком часто варить пасту. Впрочем, это тоже скорее легенда, нежели быль.

Принцип заведения оставался неизменным – клиент мог отведать все что угодно, стоило только заказать и оплатить. Были, конечно, и те, кто приходил поиздеваться. Они требовали несуществующие блюда, давая им вымышленные названия. Но кулинария – это сфера порядка и вкуса, в том числе и в художественном смысле. Потому, как только официант слышал о ястве из акулы с мошонкой павиана, шафраном и медом, насмешники немедленно изгонялись навсегда. Как выясняется, быть может, именно это спасало им жизнь.

Ресторан просуществовал недолго, примерно полгода, и за это время погибло около тысячи человек. Закономерность заметили далеко не сразу, да и можно ли было ее углядеть – больше трети клиентов, отужинав, продолжали свое путешествие. Их тела обнаруживали впоследствии в самых разных уголках Италии, а то и мира. Если бы оставшаяся часть не возвращалась в Вечный город, создавая тем самым некую статистическую пучность, заведение, возможно, работало бы до сих пор.

Так или иначе, но следственным органам Рима удалось установить, что каждый человек, совершивший здесь именно вечернюю трапезу, на следующее утро уже не просыпался. Разумеется, во всем сразу обвинили хозяев. Ресторан представлял собой типичное итальянское семейное дело, в которое было вовлечено множество родственников. Владельцами, как я уже говорил, выступали пожилые люди – отец и мать семейства.

Когда обвинение было предъявлено, хозяин не мог поверить в происходящее с ними, равно как и в то, что, по утверждению прокурора, уже произошло, причем именно по его вине. Перед стариком рыдали какие-то женщины – сестры, жены и матери тех, кого он якобы убил. Братья, мужья и отцы грозили ему и его домочадцам расправой. Разумеется, он все отрицал, поскольку и правда не был виноват ни в чем, кроме того, что решил открыть собственный ресторан. Случившееся он постоянно называл совпадением, однако в таком случае это, вне всяких сомнений, было самое феноменальное стечение обстоятельств во Вселенной, если принять во внимание его вероятность, а также тот факт, что не было ни одного исключения – ужин не пережил никто! Единственное совпадение можно счесть еще более головокружительным и редким – это то, которое привело к возникновению мироздания, как такового. Искренняя растерянность старика всерьез смущала судью и присяжных.

А как плакала хозяйка, когда уводили ее детей и внуков!.. Разумеется, в тот момент она сразу взяла все на себя, хотя тогда уже никто не верил в виновность стариков и их родственников. Сколько ни обыскивали помещения ресторана, сколько ни расспрашивали всех членов семьи, их поставщиков и прочих свидетелей, ничто не указывало на причастность владельцев и сотрудников. Равно как ничто не наводило на мысли о каких-то других подозреваемых. И тогда я понял: единственное, что можно здесь доказать, это то, ради обоснования чего тщетно клали свои жизни еще средневековые богословы, а также более поздние деятели теологии и религиозной философии. Мне представляется, что трагедии, берущие свое начало в предместьях Рима, убеждают нас ни в чем ином, как в существовании бога. Вдобавок после всей этой истории можно наконец с уверенностью говорить о том, что он неравнодушен к людям и даже внимательно за нами наблюдает. Время пришло! Споры о том, существует ли всевышний, закончены! Из предмета веры этот факт превратился в неоспоримую истину. А ведь даже те, кто и прежде не сомневался, вряд ли могли допустить, что бог, например, читает наши книги, что он обращает внимание на людские поверья и предрассудки, что он тоже впитывает культуру человечества…

Я не возьмусь судить, как именно семья владельцев печально известного заведения попала в поле его зрения. Быть может, это связано с религиозностью этих людей. И вот, бог увидел, что они открыли свой ресторан. Для меня совершенно очевидно, что откуда-то ему был известен наш ритуал, связанный с последним ужином приговоренного. Почему-то он воспринял его как руководство к действию. Подыграл человечеству, приняв культурные условности!

Кстати, мне тут подумалось… Быть может, люди, которые сейчас приезжают на место, где располагалось заведение, осознанно или подспудно движимы желанием оказаться именно там, куда наверняка был направлен взгляд всевышнего. Наверняка те же причины толкают на поиски и меня. Впрочем, вопрос о том, тот ли это самый бог-творец, что создал нас, остается открытым.

Судьбы

Порой в истории проступают столь сложные взаимосвязи, что рассуждать о них в терминах судеб отдельных участников кажется довольно наивным и недальновидным. В то же самое время современнику тех или иных событий, включенных в подобные «цепочки», взглянуть на них иначе не удается, ведь наглядными они становятся только с существенной исторической дистанции, значительно превосходящей длительность жизни. Однако по прошествии лет можно посмотреть на них через века.

«Из этой девчонки никогда не выйдет никакого толка!» – таковы были самые важные слова для Джулии Томсон, которые ее отец, казалось, повторял каждый день. Когда она услышала их впервые? Это могло произойти раньше или позже, но фраза мгновенно заняла свое главенствующее место в детском сознании и оставила след в душе.

Именно след, не рану. Джулия вовсе не обижалась, даже наоборот. Дело в том, что она сама чувствовала в себе что-то такое… Некий изъян. Не то что несовершенство, а попросту «брак». В этих словах ее поражало то, как отец догадался. Она задавалась вопросом: «Не ужели папа видит меня насквозь?» Парадоксально, но из-за упомянутой, оскорбительной на первый взгляд фразы она была привязана к нему куда больше, чем к матери. Джулия не понимала, отчего та всякий раз ругает мужа за это «…не выйдет никакого толка». Действительно, не выйдет, он же прав… Потом женщина, как правило, начинала кричать и плакать.

Скандалы в их доме случались едва ли не ежедневно. То же происходило у соседей, у соседей соседей и дальше по улице, потом – за поворотом… Дело в том, что Томсоны жили в весьма неблагополучном районе Плимута, прямо возле порта. Все семьи бедных моряков, обитавшие здесь, были многодетны и несчастны, словно одна. Матери быстро старели от слез и сурового быта. Отцы пропивали скудные гроши, порой даже оставляя собственных детей без обеда. Здесь не было «судеб» во множественном числе. Судьба была общей для всех.

Любовь Джулии к отцу являлась абсолютной, чистой и слепой. Она никак не связывала его пьянство с тем, что нередко ложится спать голодной. Не винила за ветхую одежду, но не уставала восхищаться: откуда же он знает ее тайну?

Глава семьи не вернулся из очередного плавания, когда девочка еще только стала подростком. Ее мир не рухнул, ведь папа оставил свой первый и последний подарок – максиму, которая в нескольких словах охватывала всю ее будущую жизнь. Дети в портовых районах взрослеют быстро и сызмальства смотрят в будущее без иллюзий и оптимизма. Быть может, подсознательно Джулия понимала, что отец все равно никогда не смог бы ей подарить ничего более ценного, а значит, она не успела в нем разочароваться и всю жизнь будет вспоминать папу с исключительной нежностью и добротой.

Овдовев, мать сразу перестала плакать. Будучи все еще достаточно привлекательной женщиной, она продала серебряную ложку – единственную драгоценность, которую все эти годы прятала от мужа, – и немного скудной мебели, купила мыло, шляпку, платье, привела себя в порядок, и, как по волшебству, через полгода они с Джулией переехали в другой район Плимута. Эта женщина всегда знала, что нужно делать.

Отчимом девочки стал клерк средней руки, средних лет и средних доходов. Он был средним во всем, потому красота жены стала первым выдающимся обстоятельством его жизни. Молодожен чрезвычайно гордился своей супругой, ее дочь же он терпел, решив, что по возможности будет сводить общение с ней к минимуму. Отношения возникли довольно странные – не то что он ее совсем не замечал, но никогда не ругал, равно как и не хвалил. Не проявлял особых эмоций. За них обоих это делала Джулия, ненавидевшая нового мужа матери всей душой. «Ничего мне от тебя не надо!» – кричала теперь она каждый день, после чего принималась рыдать. Отчим, собственно, ничего ей и не предлагал.

В девочке говорила не обида за отца – в конце концов, как и другие рано повзрослевшие портовые дети, она отдавала себе отчет, что все это – дело и выбор матери. Но новый член семьи представлялся ей невыносимо чужим и враждебным. Пусть он ничего не высказывал про ее изъяны, про «не выйдет толка», но ей казалось, будто всем своим видом этот человек утверждал, что она во сто крат хуже, чем есть на самом деле. Особо огорчала реакция матери, которая за нее уже не заступалась, не возражала, не спорила, а, напротив, часто улыбалась и радовалась. «Неужели мама тоже думает, как он?» – спрашивала себя девочка. Для подростка это было невыносимо.