Лев Наумов – Александр Башлачёв: человек поющий (страница 65)
В 1982 году Александр написал, в частности, песни «Мы льем своё больное семя...» и «Пора собираться на бал», а также стихотворения «Гаснут восковые свечи...» и «Чужой костюм широким был в плечах...».
1983
Александр Измайлов рассказывает[110]: «Он [Башлачёв] писал очень легко, импровизировал без бумаги. За десять минут мог написать песенку на день рождения. На пятом курсе я придумал игру — рок-группу «Ту-144». Мы собирались, запасались пивом, рассаживались у меня в боковушке [боковой комнате] и принимались за дело. Каждый должен был написать три песни на три темы, предложенные соседом. Срок — полчаса. Правил — никаких. Саша всегда выигрывал — он писал мгновенно. Я потом смотрел его черновики: он даже не писал слова — только первые буквы, значки, стрелки какие-то».
1 июня 1983 года Башлачёв поехал на трехмесячные военные сборы в так называемый «32-й городок» под Свердловском. Выпускники университета жили в чистом поле в палатках на десять человек. Александр попал в первое отделение первого взвода первой роты. Командирами взвода и отделения были его однокурсники Сергей Кузнецов и Вячеслав Фролов, отслужившие в армии еще до учебы в университете. В своем письме от 7 июня он писал Сергею Нохрину в Свердловск, что ему и его друзьям не нравится в военной части: «Мы с Нелюбиным сочли за благо записаться в духовой оркестр, и теперь имеем по четыре часа свободного времени, что ровно на четыре часа больше, чем у многих наших товарищей...» Василий Нелюбин: «В оркестр мы попали, в общем-то, случайно. Уже на сборах выяснилось, что в части есть духовые инструменты, и начальство решило создать оркестр. Костяк этого музыкального коллектива составили математики, среди которых оказалось несколько человек, умеющих играть на духовых инструментах. С нашего факультета в оркестр пришли Саша Башлачёв (малый барабан), Сергей Быков (бас), Володя Овчинников (большой барабан) и я (корнет). Нас освободили от занятий, и мы репетировали. Задача была поставлена почти нереальная: через две недели мы должны были играть марш на принятии присяги. И это притом что половина «музыкантов» впервые взяли в руки духовые инструменты. Впрочем, большинство из нас имело за плечами музыкальную школу, знали ноты и играли на чем-то. Через две недели мы сыграли музыкальную фантазию, в которой угадывался марш «Белая армия, черный барон...». Начальству понравилось: все было громко и ритмично». Об этом же рассказывает[111] их однокурсник Владимир Овчинников: «Летом, после пятого курса, нас всех направили на трехмесячные военные сборы... Командовал сборами полковник Кислов, а помогал ему подполковник Степанов по кличке Дядя Степа-светофор. Кличку подполковнику дали не из-за фамилии, а из-за цвета глаз — один зрачок у него был шоколадно-коричневый, а другой — зеленый... Саша узнал военную тайну полковника Кислова. Тот обожал духовую музыку. И во время ежегодных сборов приказывал создать при студенческой армии маленький духовой оркестр. Все разводы на плацу у него непременно сопровождались маршем “От тайги до британских морей”. Саша прибежал ко мне с этой тайной: “Музыканты у Кислова в шоколаде. Они не занимаются строевой. И каждую неделю — увольнительные в город. Давай запишемся?” Я сказал ему, что в музыке я ни в зуб ногой. Но Башлачёв срезал меня простой истиной — “когда нас приведут выбирать инструменты, необходимо выбрать тот, у которого нет клавиш. На инструменте без клавиш играть — плевое дело”. Мы с ним удивительно легко прошли отбор в духовой оркестр. Памятуя слова Саши, я вбежал в комнату, где были свалены помятые трубы, тарелки и барабаны, первым. И ухватил то, что по своей природе не имело и не могло иметь клавиш — тромбон. Саше достался маленький барабан. На нем тоже не было клавиш. Когда Кислов с прапорщиком-музыкантом из соседней части пришли принимать работу, ребята неожиданно для меня сыграли “британского барона”. Я тоже, как мог, изображал виртуоза-тромбониста, дул в мундштук, не издавая звуков. Прапорщик эту мою невинную ложь распознал, и я был изгнан с позором в строевые войска... Через неделю Башлачёв вернул меня в оркестр. На одной из репетиций двухметровый парень, игравший на большом полковом барабане, страшным ударом прорвал потертую кожу инструмента. Командование готово было отдать его под суд. Но Башлачёв сообщил полковнику Кислову, что в лагере есть человек, способный исправить положение. Он назвал мою фамилию. В тот же день куском свиной кожи, выпрошенной у настоящих военных музыкантов, я залатал дырку. И под руководством Саши стал осваивать великую науку игры на большом барабане... В первый же день мы с барабанами уселись вдвоем около входа в командирскую палатку. И начинали негромко, но очень нудно стучать в большой барабан, сопровождая его низкий звук гороховыми раскатами малого барабана. Через пару минут из палатки, словно ошпаренный, вылетел полковник Кислов и дико заорал: “Какого... товарищи курсанты, вы тут развели эту?..” — “Товарищ полковник, — спокойно сказал ему Саша, — курсант Овчинников настраивает барабан на нижнее «до» верхней октавы”. “Товарищи офицеры, — через секунду вполголоса скомандовал в палатке Кислов. — Прекратите гогот — барабанщик настраивает барабан на нижнее «до»”».
Александр продолжал в своем письме Сергею Нохрину: «Нет смысла жить и нет смысла умирать. Извини, но шутить просто некогда... Единственное, чего мы хотим, — это увидеть тебя, мой друг, в это воскресенье с бутылочкой в кармане. В воскресенье здесь хорошо — начинаешь замечать красоты леса, слышать пение птиц». Позже Александр расскажет маме, что однажды во время учений они выкопали на полигоне неразорвавшийся снаряд. Вспоминает Василий Нелюбин: «Саша тяжело переносил «тяготы и лишения армейской службы»: ежеутренние кроссы, копание окопов, марш-броски... Тем не менее он продержался почти месяц и даже принял присягу. Но в конце июня он обратился к врачам, и его отправили в Свердловск на комиссию... Ему поставили диагноз «маниакально-депрессивный психоз» и дали отсрочку от армии. Думаю, что никакой психической болезни у него не было, просто он «откашивал» от службы после того, как не смог с первого раза поступить на журфак Ленинградского университета. Тем не менее его комиссовали, и весь остаток лета он жил в Свердловске и амбулаторно посещал врачей». В письмах родителям Александр писал, что заболел и лечится в профилактории. Рассказывает[112] Владимир Овчинников: «Саша обеспечил мне карьеру полкового барабанщика. Но сам не выдержал тягот военной службы. Все чаще и чаще он выходил на развод в пилотке, надетой, словно треуголка, поперек головы, и с рукой, засунутой за обшлаг шинели. В таком виде он и в самом деле был очень похож на Наполеона. Это показалось командованию подозрительным. Вскоре его списали из Вооруженных сил Советского Союза как неопасного психа, не нуждающегося в обязательном лечении. Самое потрясающее, что как только его комиссовали, он немедленно на постоянной основе прописался на военных сборах. Тайно от офицеров он продолжал жить в нашей палатке, ходил в столовую на обед и ужин (завтрак он просыпал). А по вечерам в пятницу посещал кино в соседней войсковой части... За то время, пока он подпольно находился в лагере, наш оркестр записал под его руководством два магнитных альбома. В одном случае это были записи песен Deep Purple и Led Zeppelin в исполнении духового оркестра. В другом — песни тюрьмы и каторги в сопровождении альта, баритона и трубы».
19 июня у Александра состоялась присяга. Однако звание младшего лейтенанта ему не было присвоено, так как часть сборов он провел в больнице. Василий Нелюбин: «Все было как положено, его вызвали из строя, он вышел строевым шагом с автоматом наперевес и зачитал текст воинской присяги. Позже кто-то из наших однокурсников его подковырнул: “Ну и что ты теперь будешь делать со своим пацифизмом?” — и процитировал слоган с агитплаката: “Принял присягу — назад ни шагу!” Саша пытался отшучиваться: “А я пальцы скрестил и держал крестик, пока читал текст присяги. Получается, что это все было понарошку!”».
В июле Башлачёв вернулся в Череповец, а потом поехал в Вологду и обратно в Свердловск. В тот же день он написал Нохрину письмо: «Пока я нахожусь на незаслуженном отдыхе... Сегодня я вынес свой желудок с поля «поя», то есть вернулся из Вологды, где находился с дружественным визитом и пустыми карманами... Посмотрел твой сон про исчезающее пиво, причем в несколько удлиненных сеансов. Боюсь, что завтра поеду туда опять. Собственно, новостей никаких нет. «Сентябрь» наш разогнали начисто. Мы в течение месяца выпускаем последнюю пленку — и точка. Конечно, будем стараться превратить ее со временем в запятую, но над рок-сценой сгущаются серьезные хмурые тучи, скоро все попрячутся под крыши ресторанов. 29 августа я прибуду в Свердловск... неделю мы там пробудем точно».
Летом в Череповец с концертами приехал Гуннар Грапс[113]. Нельзя было определенно сказать, существовала ли все еще группа «Рок-Сентябрь». И уж точно было неясно, будет ли она существовать в дальнейшем, поэтому Вячеслав Кобрин принял предложение Грапса и в марте 1984 года уехал в Таллинн играть в его ансамбле Magnetic Band. Позже Кобрин будет сотрудничать и с Яаком Йоалой[114], и с Тынисом Мяги[115], а затем организует свою группу «Кобрин Блюз Бэнд». Через некоторое время в Череповце будет собран состав «Рок-Сентября» без Кобрина, но и он просуществует недолго. Участие в этом проекте Александра прекратилось, как только началась сумятица.