Лев Линьков – Капитан "Старой черепахи" (страница 7)

Выйдя из парка, Ермаков прошел по улице Розы Люксембург, по любимой Дерибасовской, завернул на Греческий базар, где торговали всем, что душе угодно. Тут можно было купить и крупчатку, и маслины, и масло с салом, и груши, и вино, и американские консервы, и какао. Но где взять миллионы рублей, если неизвестно, как заработать сотню тысяч?

«Может, зря я загордился и не наведался в Рыбаксоюз? — подумал Андрей и машинально прочел вывеску часовой мастерской: «Самое точное время в Одессе. Мастер Павла Буре — Петр Борисов»... — Для чего теперь мне точное время?!»

Прошел еще день, а дело не сдвинулось с мертвой точки.

Федор Кудряшев обозвал себя стоеросовым дубом, рохлей, но разве это могло помочь? Злись не злись, а до сих пор он ничего не выяснил! Что он скажет Никитину? Чем объяснит, что не выполнил его приказа? Да, на фронте было куда легче: там враг был на виду, а тут — ищи ветра в поле! Ну как вот найти след Антосова пассажира?..

Федор много слышал всяких рассказов о контрабандисте греке Антосе. Говорили, будто он до отчаянности смел и нахален, и на всем Черном море никто так лихо не управляется с парусами. Во время схватки с болгарской береговой стражей ему выбили правый глаз, и с тех пор к его короткому имени прибавилась кличка «Одноглазый».

Молва приписывала Одноглазому самые невероятные похождения, якобы именно он во время страшного шторма на всех парусах изловчился войти в маленькую бухточку в Аркадии и принял на борт своей черной шхуны пятерых бандитов, бежавших из одесской тюрьмы. А однажды прямо днем подлетел — шхуна у него и впрямь будто летала под косыми промасленными парусами — к шаланде рыболовецкой артели и порвал все ставные сети...

В мрачном раздумье Кудряшев спустился по крутой тропе к морю, в досаде пнул попавший под ноги камень и поглядел на глянцево-зеленое спокойное море, кое-где подернутое полосами синей ряби.

«Экая прорва воды! Поди поймай тут Антоса!..»

На отлогом, почти белом песчаном мысу сушились сети. В нитяных ячейках зеленели клочья водорослей. Рыбаки-колонисты только что вернулись с лова и перетаскивали в корзинах из шаланд рыбу, полосатую скумбрию, плоскую, зеленую, в бородавках шипов камбалу.

Федор поздоровался с рыбаками, почтительно скинувшими перед ним широкополые соломенные шляпы, и уступил им дорогу. Он недолюбливал колонистов, большинство из них кулацкой породы, почти у всех у них богатые, крытые черепицей дома с террасами, скотина, виноградники, бахчи.

Позавчера Никитин посоветовал расспросить местных жителей, тех, кто победнее: «Может, кто-нибудь из них видел ночного гостя». Но если с кем из них Кудряшев и мог поговорить откровенно, так только с Карлом Фишером. Многие колонисты сторонятся Фишера: председателем в Совете состоит! Но и он ничего не мог сказать нового.

— Купаться собрались, гражданин начальник? — спросил один из рыбаков, останавливаясь перед задумавшимся командиром. — Водичка парная!

— Купаться! — соврал Кудряшев.

Выждав, пока колонисты скрылись на пригорке за кустами дикой маслины и акации, он оглянулся вокруг.

День обещал быть жарким. Над морем дрожал нагретый утренним солнцем струящийся воздух. У шаланд лицом к морю сидел старик Франц Кольбер — батрак колониста Мерца. Старик чинил сети.

Еще раз глянув на крутой берег, Федор быстро взбежал по тропе. Вот у этого самого куста и пропал след Антосова пассажира и его проводника, а здесь лежал Самсонов.

Кудряшев раздвинул ветви колючего кустарника и полез по откосу. Вчера он шарил здесь, шарил и ничего не нашел.

Колючки царапались, сапоги скользили в густой траве. Надломленных веток кругом много, но, может, это козы лазили?..

С тропы послышались голоса, и, чтобы его не заметили, Кудряшев пригнулся к земле. В траве что-то тускло блеснуло. Федор протянул руку и вытащил небольшой железный ломик. «Вот они чем Самсонова стукнули! Как же это я вчера не заметил?.. Где и как найти хозяина этой штучки?.. А это никак след!» Склонился еще ниже. Едва приметные бесформенные вмятины виднелись около самых корней.

Кудряшев пополз меж кустов, царапая лицо и руки, скорее угадывая, чем видя следы. Вскоре они совсем пропали, но по расположению вмятины все же можно было определить, куда шли неизвестные люди. До Самсонова здесь стоял в секрете Вавилов!..

Через четверть часа начальник был уже в здании поста. На дощатых нарах, покрытых соломой, спали свободные от службы пограничники.

— Вавилов!

Худощавый, неловкий с виду красноармеец вскочил с нар, отряхивая с выцветшей заплатанной гимнастерки соломинки.

— Вот что, товарищ Вавилов, — глядя на босые ноги красноармейца, сказал Кудряшев, — пойдем-ка со мной.

Они вышли в сливовый сад, спустились к кустам дикой маслины и акации над обрывом.

— Ты здесь в ту ночь стоял?

— Здесь, товарищ начальник.

Как часто бывает в минуты сильного волнения, в голове Кудряшева возник вдруг дерзкий, но простой замысел. Если его выполнить, то все может повернуться самым неожиданным образом! Начальник замолчал, соображая, как лучше осуществить задуманное. В первую очередь, конечно, надо посоветоваться с Никитиным, и если он согласится...

Минуя тропу и вздымая пыль, курносый паренек сбежал с обрыва у рыбацкого поселка на Тринадцатой станции и, загребая ногами песок, пошел вдоль берега. Одет он был в старое рваное пальто, подпоясанное ремнем, и в изношенные опорки. На голове едва держалась лихо сдвинутая на затылок измятая кепка. Однако костюм не смущал парня. Он весело насвистывал и беззаботно поглядывал на рыбаков, снаряжающих шаланды.

Когда паренек проходил мимо засольного сарая, его остановил грубый оклик:

— Эй ты, соловей!

Паренек оглянулся и, увидев грузного седобрового артельщика, небрежным жестом скинул кепку:

— Наше вам с кисточкой!

Артельщик подозрительно осмотрел парня с ног до головы.

— Ты чего тут шляешься, или давно тебе бока не ломали?

Вместо ответа парень вытащил из-под полы мешок.

— Соли не требуется?

— Ворованная? — взвешивая на руке мешок, спросил артельщик.

— В овраге нашел, — нагло ухмыльнулся парень.

— Чего за нее хочешь?

— Жрать хочу. Надоело на казенной квартире, от гнилых бураков пузо болит. Может, в рыбаки меня примете?

— Документ имеется?

— А как же! Вот мой документ! — Парень вытянул из кармана рукоятку кинжала.

— Хороша штука камбалу потрошить! — Артельщик движением руки показал: прячь, мол, свой «документ», и, глядя на рыбаков, с уханьем вытаскивающих на берег шаланду, тихо спросил: — Из тюрьмы убег? Откудова?

— С Николаева, — так же тихо произнес парень.

— Звать как?

— Остапчук Семен.

— А по-настоящему?

— Семен Остапчук...

— Покажь руки.

Парень вытянул потрескавшиеся мозолистые ладони.

С того дня он остался у рыбаков. Артельщик Тургаенко назвал его своим заблудшим, седьмая вода на киселе, родичем, и никто из рыбаков не расспрашивал новенького, откуда он прибыл и чем до сей поры занимался.

На вторые сутки его взяли в море, будто невзначай столкнули за борт и с любопытством глядели, ловок ли плавать при свежей волне.

Отфыркиваясь, он выбрался из воды и с усмешкой сказал:

— Люблю купаться!..

Тургаенко где-то выправил парню форменное удостоверение с печатью губернской милиции и всеми положенными подписями.

Однажды в пятибалльный шторм малая шаланда вышла в море и вернулась под утро с тяжелыми ящиками. Ящики спрятали в погреб под засольным сараем. Наутро их погрузили на телеги, прикрыли сверху рыбой и увезли в город.

«Ловкачи!» — изумился парень. Это был Николай Ивакин, помощник уполномоченного Губчека Макара Репьева. Он тщетно прикидывал, как бы хоть на часок выбраться в город. Однако артельщик ни на шаг не отпускал его от себя.

— Погулять бы, — сказал раз Николай.

— Не рыпайся, или в Губчека захотел?! — прикрикнул Тургаенко. — Где гулянка — там водка, где водка — там селедка, где селедка — там хвост. Проследят чижи, и всем нам карачун!..

Кабачок Печесского — две тесные сводчатые комнаты, соединенные аркой, — был переполнен.

Висевшая под аркой нелепая, похожая на бочонок люстра ярко освещала обшарпанные, потрескавшиеся зеленые стены с разводами сырости, какими-то бурыми пятнами и следами брызг и десятка два столиков, за которыми сидели безработные матросы, кочегары, лица неопределенных профессий, накрашенные женщины.

Табачный дым плотной серой пеленой висел под низкими, потерявшими цвет сводами.

Посетители, разомлевшие от вина и спертого воздуха, галдели, смеялись, переругивались.

Других свободных мест не оказалось, и Андрею пришлось расположиться у самого оркестра. Над ухом громыхал барабан, свистела флейта, стонала скрипка.