Лев Линьков – Капитан "Старой черепахи" (страница 56)
Кирилл поднял руку и дважды выстрелил в воздух.
...Скорый поезд «Москва—Пекин» подъезжал к мосту через Бездну, слегка замедлив ход. Наступило мглистое утро, какое всегда бывает, когда оттепель внезапно сменяется крепким морозом. Успевшие подняться от сна пассажиры разглядели сквозь разрисованные причудливыми узорами окна небольшую процессию — заиндевевших лыжников с винтовками за плечами. Первым шел высокий лыжник; он нес на спине явно обессилевшего человека. Замыкавшие процессию лыжники тащили на волокуше из еловых ветвей какой-то, по-видимому, тяжелый груз; что именно, разобрать было трудно.
— Наверное, охотники, — сказал один из пассажиров.
— На волков ходили, — ответил другой.
Яблони в цвету
— Зима у нас длинная — восемь месяцев в году, — сказал Владимир Сергеевич Парфенов. — Бывает и так: на дворе июнь, а в оврагах еще снег. Мы ведь живем почти на одной широте с полюсом холода!
Полковник пожал плечами:
— И поверить невозможно!
— Хотите верьте, хотите нет, — усмехнулся Парфенов.
Они стояли в большом, в несколько гектаров саду. Низкорослые, раскидистые яблони были в цвету, и, если бы не нежное благоухание, наполнявшее воздух, можно было бы подумать, что сад обсыпан густыми хлопьями снега.
— И они дадут плоды? — с сомнением спросил полковник.
— Который уж год плодоносят. Мы разбили этот сад незадолго перед войной.
— И что же... Крупные родятся яблоки?
— Граммов по двести, по двести пятьдесят.
— Четверть кило? — изумился полковник. — Что же это за сорт?
— Мичурин назвал его «Тянь-шаньский медовый». Вы, конечно, знаете о работах Ивана Владимировича по скрещиванию и последующему воспитанию растений. Наш сад — живой памятник Ивану Владимировичу. Климат здесь суровый, одна карликовая лопарская береза растет. Видели ее?
— Такая корявая, метра в два?
— Она самая... А мичуринские яблони не отступили. У нас и вишня созревает и крыжовник...
Парфенов прямо-таки весь сиял. Он готов был останавливаться у каждой яблони, около каждой вишни, рассказывая их «родословную», расхваливая их вкусовые и прочие качества.
Вокруг сада по всему горизонту высились хмурые, голые сопки. В долине белели дома города, на окраине его дымили заводы.
— Господи, да что же это я, старый гриб! — спохватился вдруг Владимир Сергеевич. — Да вы ведь, наверное, давным-давно проголодались?
Низенький, плотный, загорелый, в широкополой соломенной шляпе, в белом парусиновом костюме, он и впрямь походил на гриб боровик...
За обедом жена Владимира Сергеевича, такая же крепкая, обветренная пожилая женщина, — хотя ей было под шестьдесят, ее никак нельзя было назвать старухой, — поставила на стол тарелку с крупными розовощекими яблоками.
— Угощайтесь!..
— Каковы?! — торжествующе воскликнул Парфенов. — Сохраняются от урожая до урожая. И все тот же вкус и аромат, словно с веточки!
— Тянь-шаньский медовый?
— Угу! — с наслаждением надкусывая яблоко, кивнул Владимир Сергеевич.
— Действительно, медовый, — попробовав яблоко, согласился полковник.
— Теперь ваша очередь рассказывать, — шутливо потребовал старый садовод, когда они набили табаком по трубочке. — Вы небось на многих границах служили, всякое видывали.
— Всякое, — задумавшись, подтвердил полковник. — Но, представьте, ничего такого исключительного, о чем пишут в приключенческих романах, со мной не случалось... Впрочем, одна история, пожалуй, тоже была любопытная. Я тогда, можно сказать, еще мальчишкой был, в бритве еще не нуждался... Одним словом, я служил тогда рядовым бойцом на высокогорной заставе, на границе с Синьцзяном. Как знаете, положение там в ту пору было не то, что сейчас...
— Там, кажется, было много басмачей?
— Были и басмачи... — Полковник, любуясь, повертел в руке яблоко. — Да что басмачи! Я лучше о другом расскажу.
— Вы должны поспеть в Н-ск послезавтра к утру. Обязательно к утру, — сказал начальник заставы, — дольше самолет ждать не сможет.
Начальник сказал еще, что если испортится погода, Бочкареву и Юдину следует переждать в комендатуре: рисковать попусту незачем. Он пожелал им счастливого пути и пожал на прощанье руки.
Николай Бочкарев и Иван Юдин вскочили на лошадей и поскакали по каменистой тропе, влажной от стойких осенних туманов. Несмотря на ранний час, все свободные от службы пограничники вышли проводить товарищей и смотрели вслед им, пока они не скрылись за утесом.
В этот день на заставе только и было разговоров, что о Бочкареве с Юдиным. Шутка ли сказать, им предстоит преодолеть Северный хребет — средняя высота его равна вершине Монблана! — и спуститься по Черному ущелью в долину. Никто не неволил Николая с Иваном, они сами вызвались на это дело. а ведь редкий горец отважился бы проделать такой путь в октябре месяце, когда чуть ли не ежедневно льют дожди и вот-вот могут обрушиться снегопады, He так давно на Северном хребте сшибло обвалом трех контрабандистов, тайком пробиравшихся из Синьцзяна с тюками шелка и пачками опиума. Сажень триста катились они вниз, увлекаемые лавиной камней. Изуродованные, обезображенные тела их удалось откопать только на третий день...
Отъехав от заставы километров за четырнадцать, Бочкарев и Юдин вынуждены были спешиться: тропа на хребет оказалась загроможденной обломками скал — результат нового обвала.
С каждым шагом горные склоны становились все круче и все теснее сжимали лощину. Что-то необъяснимо грозное было в каменных громадах, вздымавших острые снеговые вершины к сумрачному осеннему небу.
Друзья молчали. Лишь однотонное цоканье подков раздавалось в суровой тишине. К седлу бочкаревского Орлика был приторочен длинный, тщательно завернутый в мешковину сверток. Подумать только, что именно им, Николаю Бочкареву и Ивану Юдину, выпало доставить его в Н-ск!..
Высоко на скале сидел снежный гриф. Глядя на всадников, он медленно поворачивал лысую, приплюснутую голову. Из-за камней выскочил горный баран и спугнул безобразную птицу. Гриф взмахнул крыльями и стал парить над ущельем.
— Падаль выискивает, — нахмурился Николай.
— До чего же он, гад, противный! — сплюнул Иван...
Наконец они преодолели каменную осыпь, и Бочкарев — он был назначен старшим — скомандовал:
— По коням!..
Однако часа через два снова пришлось спешиться: нужно было перебраться через среднее течение ледника Катыльчек, чуть ли не сплошь усыпанного моренами и пересеченного глубокими трещинами, а потом взбираться по крутой тропе.
И странно было видеть рядом с ледником стройную, будто подстриженную садовником, серебристую ель и корявую, низкую яблоньку.
Целый день поднимались Бочкарев и Юдин на хребет. На бурых каменистых склонах не было уже ни елей, ни диких яблонь, одна приземистая арча все еще не хотела сдаваться холоду, прижимаясь узловатыми ветвями к замшелым скалам.
Тучи висели в несколько этажей: и внизу, скрывая долину, и над головой, обсыпая друзей то мелким, словно из сита дождем, то снежной крупой, то промозглой туманной изморозью. Короткие дубленые полушубки и стеганые ватные брюки не спасали от пронизывающего ветра.
Неподалеку от тропы потускневшим зеркалом блеснуло небольшое озерцо, подернутое мелкой рябью. Юркий ручей выбегал из него, бесстрашно спрыгивая в пропасть. Может быть, это исток какой-то могучей реки?..
С каждым шагом подъема на хребет дышится все труднее и труднее. Ноги, будто ватные, подкашиваются, коленки трясутся. В висках тяжело, резкими толчками пульсирует кровь. В ушах беспрерывный, то стихающий, то нарастающий звон. Холодно, а пот струится из-под суконного шлема, как в сорокаградусную жару.
Присесть бы, вытянуть ноги и не двигаться. Какое это блаженство — вытянуть ноги и не двигаться! Иван шагал почти механически, как заведенный. Он совсем обессилел, и, кажется, никогда еще ему не было так плохо. А Николаю хоть бы хны — марширует, как на параде...
Иван не догадывался, что виной всему ветер. Он дул все яростнее, обрушиваясь с перевала, принося из верхних слоев атмосферы еще более разреженный воздух.
— Передохнем малость, — предложил вдруг Бочкарев. Он оглянулся, и Иван увидел: лицо у товарища бледнее бледного и тоже все в каплях пота.
— Вот он, Северный хребет! — неестественно улыбнулся Николай.
— А ты... ты крепись... Скоро книзу полезем... Легче станет, — подбодрил Иван, хотя только что сам собирался умолять Николая присесть минут на пять и не мог без передышки произнести двух слов.
— Лошадям невмоготу, — виновато произнес Николай.
Вытянувшись на мокрых камнях, Иван сразу почувствовал облегчение и ни за какие коврижки не признался бы сейчас, что только что готов был проклинать тот миг, когда добровольно вызвался поехать с Бочкаревым в Н-ск.
— Всего метров триста осталось, — посмотрел он вверх.
— Чепуха! — согласно кивнул Николай, растирая одеревеневшие икры. — Дотемна перевалим.
— Запросто! — подтвердил Иван.
Но «запросто» не вышло: неожиданно налетела метель, колючая, ослепляющая.
Друзья спрятались под выступом скалы, прижавшись друг к другу, прикрыв собой снятый с Орлика сверток.
К утру метель утихла. Голодные, продрогшие, не отдохнувшие, а, напротив, еще более измученные — они не сомкнули глаз, — Бочкарев и Юдин с трудом выбрались из наметенного вокруг них за ночь сугроба. Орлик и Звездочка стояли рядом со скалой, заиндевевшие, будто в белых саванах. Глаза лошадей слезились от резкого ветра, и Ивану стало не по себе. Он обнял Звездочку за холодную, подрагивающую шею, смахнул с ресниц и с челки лошади бахрому инея, поцеловал в храп.