Лев Линьков – Капитан "Старой черепахи" (страница 11)

— А за то, что я, как рулевой, самолично круто изменил курс и «Пронзительный» увернулся от торпеды немецкого миноносца.

«Чего, собственно, добивается чекист? Ведь через месяц, в январе 1917 года, свежеиспеченный кондуктор был разжалован».

— А за что вас разжаловали?

«И это знают!» — все более изумлялся Ермаков. Теперь он говорил уже без усмешки, с невольным уважением глядя на чекиста:

— Я поспорил с ластовым[2].

— Нельзя ли уточнить, в чем выразился ваш спор?

— Он, шкура, выведывал, кто из рулевых настроен против старпома.

— Та-ак... — неопределенно протянул Никитин. — «Пронзительный» был потоплен вами?

Ермаков сузил брови и почувствовал нервную дрожь в верхней губе.

— Не мной, а по приказу товарища Ленина.

— Но вы в то время были исполняющим обязанности командира?

— Был. А что, немцу прикажете корабль отдавать?

Ермаков зло взглянул на председателя Чека: «Чего он добивается?»

— Уточним, — повторил чекист. — Следовательно, летом тысяча девятьсот восемнадцатого года вы, по представлению судового комитета, были назначены из рулевых исполняющим обязанности командира эскадренного миноносца «Пронзительный», входившего в состав революционной эскадры, потопленной по решению Совнаркома в Новороссийской бухте.

— Отрезаны мы были.

— Так... — снова неопределенно произнес Никитин. — Из Новороссийска вы с отрядом моряков поехали под Царицын?

— Не поехали, а прорвались с боем.

— Поехали в Царицын, — словно не слыша поправки, продолжал чекист, — командовали там батальоном и получили выговор от командира дивизии за невыполнение боевого приказа?

— Реввоенсовет отменил этот выговор и объявил мне благодарность! — вскипел Ермаков. — Я был прав, и нечего меня корить.

— Никто вас не корит: я выясняю обстоятельства.

— Выясняете... Я за революцию воевал, а не раков ловил!

Андрей увидел у себя в руке невесть когда вытащенную трубку, сунул ее в рот и, глядя в окно, стал сосать холодный мундштук.

На улице шел дождь. Мелкие капельки сбегали по оконным стеклам тонкими струйками. Резкие порывы норд-оста раскачивали в парке деревья.

— Если вы насчет Лимончика хотите знать, так прямо и спрашивайте.

— Насчет Лимончика? — равнодушно переспросил Никитин. — Насчет Лимончика кое-что я слышал, но, может быть, не все, расскажите сами.

Андрей, краснея и сбиваясь, рассказал о злосчастной ночи, проведенной в кабачке.

— Может, вы не верите мне?

— Нет, я верю... Значит, он хотел вас завербовать? — Никитин свернул козью ножку, закурил. — У вас зажила рана?

Судя по всему, чекист не собирался кончать длинный разговор.

— Вот что, товарищ Никитин, — вспылил Андрей. — Мои карты на столе: вам, я гляжу, все мои потроха видны. Давайте ваши карты: в чем дело?

Ермаков нервно постучал о пепельницу пустой трубкой.

Никитин пододвинул табакерку. Андрей машинально набил трубку махоркой и закурил от зажженной его собеседником спички.

— Что вы скажете, если мы предложим вам работать у нас? — словно не замечая волнения моряка, спросил Никитин.

Работать в Чека? От неожиданного вопроса Андрей поперхнулся дымом. Он никак не мог думать, что ему предложат работать в Чека. Ему никогда и в голову не приходило, что он может стать чекистом.

— Ну как? Согласны? — нарушил Никитин молчание.

— Собственно... я ведь моряк.

— Именно поэтому мы вас и пригласили. — Никитин улыбнулся, заметив недоумение, отразившееся в глазах Ермакова, и повторил: — Именно поэтому. Вы не ответили мне, как у вас со здоровьем? Кажется, вы демобилизовались из-за ранения?

— Кончилась война — и демобилизовался. — Андрей не любил жаловаться на болезни.

— Ошибаетесь, товарищ Ермаков! Война продолжается!

Никитин поднялся из-за стола, подошел к несгораемому шкафу, растворил тяжелую, массивную дверь:

— Полюбуйтесь!

Шкаф был наполнен ручными пулеметами, автоматическими пистолетами, ребристыми гранатами «Мильса». На верхней полке стояло несколько бутылок и лежали какие-то коробочки и пакетики,

— Шаланду задержали у Санжейки, — пояснил Никитин.

— Это улов! — воскликнул Ермаков.

Чекист взял одну из бутылок:

— Марка «Вермут», начинка — нитротолуол. Одной штучкой можно взорвать дом. А это, — Никитин взял белый пакетик, — якобы хина, таблеткой отравите сотню лошадей. Я вам скажу по секрету: в море у нас пока прореха, а контрабандисты совсем обнаглели. Есть у них один шкипер — Антос Одноглазый: неуловим, дьявол! Днем, наглец, к берегу пристает...

Никитин захлопнул дверь шкафа.

— Мы хотим организовать морскую пограничную охрану и предлагаем вам принять командование сторожевым судном Особого отдела.

«Командовать судном!» Русоволосый бледнощекий чекист сразу показался не дотошным и излишне придирчивым, а добрым, славным малым. Андрей выпрямился и отчеканил по-военному:

— Когда прикажете принимать корабль?

Спустя полчаса Ермаков и Никитин были уже в порту. Кругом высились обгорелые склады, взорванные железобетонные причалы, поверженные наземь изуродованные подъемные краны, груды камня и железного лома — всюду запустение, хлам; травой заросли площадки у пакгаузов; трава между шпалами железнодорожного пути; рельсы потускнели, покрылись ржавчиной.

В Иностранной гавани из воды торчали трубы и мачты затопленных судов. Гавань напоминала кладбище, а было время, когда здесь одновременно пришвартовывались десятки судов и развевались по ветру флаги всех наций. Из Одессы суда отчаливали на Камчатку, в Петроград и Мурманск, в Бразилию, Канаду, Индию. Круглые сутки в порту шла выгрузка и погрузка. Свистки буксиров, рев басовитых сирен лайнеров, лязг подъемных кранов, громкие крики «Вира!» звучали для каждого моряка как самая лучшая музыка.

Минуя полуразрушенный морской вокзал, Никитин и Ермаков попали в Арбузную гавань, ту самую, где в мирное время бывало тесно, словно на рынке в бойкий базарный день: одномачтовые, цветисто раскрашенные турецкие кочермы, черные греческие фелюги с косыми просмоленными парусами, румынские шхуны и рыбацкие дубки заполняли ее до отказа.

Андрей тщетно искал глазами сторожевик или какое-нибудь другое, хотя бы отдаленно похожее на него судно. Старая моторка, видавшая виды одномачтовая рыбацкая шхуна, пара дубков, бурый остов сожженного транспорта «Сибирь», старый колесный буксир «Нестор-летописец» да три заржавленные железные баржонки — вот и все суда.

«Может, сторожевик ушел на девиацию компаса?» Ермаков глянул на внешний рейд, но и там не было ни одного корабля, только полосы удаляющегося дождя секли горизонт да размеренно колыхались зелено-серые волны.

Андрей хотел было уже спросить Никитина, где же сторожевик, но тот придержал его за рукав и указал на стоящую у стенки шхуну:

— Какова? — И сам же ответил: — Красавица!

У этого чекиста странная манера шутить, но похоже, он говорит всерьез. Ермаков одним взглядом окинул одномачтовую рыбацкую шхуну и окончательно убедился, что именно ее Никитин имел в виду, говоря о сторожевике: длиной сажен восемь, водоизмещением тонн девять, керосиновый движок. Надводные борта шхуны были покрыты краской неопределенного серого цвета, на носу белела надпись «Валюта», а у кормы, над ватерлинией, заметно выделялась большая свежезакрашенная заплата. Должно быть, «Валюта» поздоровалась в тумане с каким-нибудь дубком.

—Так какова наша красавица? — переспросил Никитин.

— Вы это всерьез? — Ермаков повернулся к чекисту. — Вы всерьез говорите?

— Какие же могут быть шутки?

— Всерьез предлагаете мне, военному моряку, командовать этой... рыбачьей лодкой?

— А вы рассчитывали, что специально для нас пригонят из Бизерты[3] эскадренный миноносец?

— Я ни на что не рассчитывал, но если бы вы когда-нибудь плавали, то знали бы, что ваша посудина даст не больше семи узлов.

— Точно, шесть и три четверти.