Лев Кузьмин – Баба Яга и ее внучки Ягобабочки (сборник) (страница 4)
Манюшка поутру́ кашей с молоком братца накормит, щёки ему ладошкой утрёт, а потом из высокой люльки кое-как, через край, его вытащит и обязательно скажет:
– Ну и тяжеленный ты у нас! Прямо не Егорка, а Пуд Иванович… Пойдём-ка, пойдём, Пуд Иванович, на солнышко.
И вынесет Егорку во двор, усадит там у крыльца на мягкую траву-мураву.
– Дальше мне тебя не унести. Здесь погуляем, как мама наказывала.
Да только что это за гулянье: всё во дворе да во дворе, каждый день на одном месте! Егорке, пока он маленький, конечно, и тут не худо, а вот Манюшке скучно. Ей дальше охота. На улицу, за деревню. На весь на вольный простор.
И всё думала она, как бы сделать так, чтобы её желание сбылось. И вспомнила про деревянную тележку. В той тележке Манюшку самою когда-то отец с матерью катали. Она тележку под крыльцом нашла, пыль с неё смела, усадила тяжёленького Егорку в крепкий кузовок.
– Теперь нам обоим хорошо! Теперь я будто лошадка, а ты будто кучер. Поехали!
И они поехали.
Катится тележка по улице, самодельные колёсики скрип да скрип, белая голова Егорки над кузовком торчит.
А деревенские люди, старые да малые, те, которые и в добрую и в худую погоду завсегда дома, из окошек смотрят, кричат Манюшке:
– Ты куда это наладилась? Завёртывай с братцем к нам.
А Манюшка отвечает:
– Нет! В доме-то мы и во своём насиделись. Мы поехали за деревню, за околицу, на весь на вольный простор.
Тогда старые люди принимаются пугать:
– Худо сейчас за околицей, за деревней. Там жара, тишь и никого нету. Там только страшная птица-полудница летает, она вас утащит.
А Манюшка и опять машет рукой:
– Не утащит. Мы с Егоркой не боимся никого, мы бедовые сами!
И вот они едут всё дальше и дальше. Деревенька Тёплые Лопушки за колосьями ржи скрылась, густая рожь повдоль пыльной дороги стеной стоит, не колышется, и никого кругом нет.
Не видать в знойном небе и страшной птицы-полудницы.
– Зря нас, Егорка, пугали. Сейчас вот проедем немного, и начнётся вольный простор. Я знаю, мне отец сказывал.
И тут рожь ушла в одну сторону, дорога – в другую сторону, и очутились они на зелёной лужайке, на высокой го́рушке.
Далеко внизу темнеет меж кустов речной омуток, в нём быстрые молнии рыбок, а за этим омутком, за речкой такое луговое раздолье, что захватывает дух.
– Вот туда нам, под горушку, за речку, и надо бы, – говорит братцу Манюшка, – да боюсь, мне тебя обратно кверху не вкатить… Только нам ведь неплохо и тут!
Что правда, то правда. Над речкой на лужайке, на высокой горушке, весело, свежо. Под тележкой у Егорки кузнечики гремят. Почти по-над самой землёй береговые ласточки вьются. С цветочка на цветок перелётывают мотыльки.
А цветы – жёлтые купавки, клевер малиновый, синие колокольчики – такие яркие, что маленький Егорка лишь завидел их, так сразу в кузовке своём радостно и заподпрыгивал.
– Потерпи! – сказала Манюшка. – Потерпи чуть-чуть! Колокольчики тебе ни к чему: ты их в рот потянешь, а лучше я тебе насобираю земляники. По ополью, по траве она, смотри, какая крупнющая.
И Манюшка стала собирать спелую землянику. Правой рукой берёт, в левую пригоршню складывает. Складывает и на братца оглядывается. А как новую ягодку в высокой траве заметит, то сорвёт её и ласково крикнет:
– Ау, Егорка, ау! Не бойся, я тут.
Егорка думает, что это сестричка затеяла с ним такую игру в прятки, сам у себя в кузовке подпрыгивает ещё пуще, сам пробует тоже сказать:
– Агу-у!.. Агу-у!..
И вот отходит Манюшка шаг за шагом всё дальше, на братца оглядывается всё реже, лишь голос ему подаёт да слушает, как он «Агу!» отвечает. А когда алых ягод набрала полную горсть, то снова аукнула – и ответа вдруг не услышала.
Опять аукнула – и опять не услышала.
«Заснул, что ли?» – подумала Манюшка и выглянула из травы.
А как выглянула, так ягоды из горсти у неё все на землю и просыпались.
Нет на том месте тележки с кузовком, нет на том месте братца Егорки – отвечать там Манюшке некому.
«Неужто птица-полудница пронеслась?» – обмерла Манюшка и кинулась туда, где только что стояла те-лежка.
Но стояла-то она раньше на краю лужайки, над омутком, над речкой, и когда Манюшка заглянула вниз, то и совсем заплакала:
Сбежала Манюшка на этот песок, встала на колени, смотрит в воду.
А там, под водой, и следа уж нет, там только играют меж чистых камушков пескарики да усатый рак куда-то не торопясь ползёт.
– Рак, рак! – позвала горестно Манюшка. – Куда девалась тележка с братцем? Спо́лзай туда, где поглубже. Посмотри, нет ли там Егорки…
Хмурый рак и усами не повёл, пополз дальше по своему делу.
– Пескарики, пескарики! – взмолилась Манюшка. – Занырните вы на самую глубину! Поищите братца!
А пескарикам хоть бы что, играют себе, меж камешков в светлой воде вьются, будто не слышат.
Тогда Манюшка всей речке кричит, просит её, уговаривает:
– Расплеснись, речка, на две стороны! Верни мне Егорку! Я тебе за него что хочешь отдам!
Но и речка молчит. Бежит она, меж ракитовых кустов струится и даже в ответ не плеснёт уж волной.
И не знает Манюшка, что делать теперь. Села на песок, слёзы платком утирает, кается:
– Плохо я за братиком смотрела, ухаживала плохо. Даже Пудом Иванычем обзывала… Вернись он теперь – я бы его и с рук не спустила, как бы мне ни было тяжелёхонько… Да поздно теперь каяться. Видно, придётся мне и самой в речку нырять.
И только она так сказала, только поднялась, чтобы в речку зайти, а сверху, с ракиты, вдруг голос раздаётся:
– Не выдумывай, не выдумывай! Не́ к чему… Не утонул твой Егорка. Говори скорей, что за него дашь. Что речке за него обещала?
И спрыгнула на песок перед Манюшкой Сорока-Белобока – длинный хвост, хитрые глаза.
– Что дашь? Что дашь? Говори быстрей!
– Да всё отдам! Всё! – обрадовалась Манюшка. – Если хочешь, в няньки к твоим сорочатам пойду!
– Нянька нам не нужна, – стрекочет Сорока, – мои ребятки давно по лесу разлетелись. Подари мне лучше платок. Я стара становлюсь, мне солнцем голову напекает.
– Бери! – торопится Манюшка. – Бери да сказывай про Егорку. Где он?
– А вон там… – показывает крылом Сорока. – Плывёт вниз по речке, как на кораблике, в своей деревянной тележке. Если не догонишь, в море унесёт.
Охнула Манюшка, помчалась по берегу. Сорока платок на голову повязала, впереди Манюшки летит, путь указывает.
Да только Сороке по воздуху – легко, а Манюшке по земле – плохо. На пути буераки, шиповник, крапива.