Лев Корнешов – Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20 (страница 490)

Брюсов надул щеку, быстрым движением провел по ней бритвой.

— Располагайте мной. — Снова — ш-шик. — Хоть сейчас.

— Это и надо сейчас.

Пирогов разрезал хлеб на две половинки. Макая кусочки в мед, они молча пожевали.

Предстоящий день казался Корнею Павловичу неясным, непродуманным, а думать вперед не хотелось. Устал. И потом весь опыт последнего времени, некоторых поездок, розысков полон неожиданностей, которые и предвидеть невозможно. Общий же черновой план его состоял из двух последовательно выстроенных половин: поиск Игушевой — «кайнок». Первая и наипервейшая — выяснить, что с его девчатами и добровольными помощниками. Колхозные ребята из Муртайки и Сарапок вернулись по домам в тот же день, а ржанецкие вместе с Ткачук, Саблиной — будто в воду канули три дня тому…

Он понимал, что в поиске его подстерегает опасность столкнуться с бандой. И тогда — бабушка надвое сказала, чем это столкновение закончится. Бандитам нечего терять, и они дадут бой. Ведь рискнули они поднять руку на Ударцева. Но не покушение на свою жизнь считал он самым страшным. Страшно было то, что банда уйдет буквально из-под носа, и причиной тому будет он, начрайотдела, наследивший вокруг логова. Ищи ее потом!

Таким образом, на случай встречи надо держать в голове про запас план операции «кайнок». Потому, погоняя искать своих, Пирогов серьезно готовился к схватке. Куда повернут события. Главное, не дать застать себя врасплох. А там потягаемся.

Позавтракав, они собрали багажик: сверток из суконного одеяла и сверток из толстого брезентового дождевика. Ночи в горах и летом прохладные. В свертки положили по десятку картофелин, по пакетику соли — мало ли — по кусочку мыла, по полотенцу. Все порознь, на случай, если разведут их в горах тропки-дорожки. Пирогов поверх гимнастерки надел короткую синюю фуфайку, перетянулся солдатским ремнем. На ремень нацепил флягу, нож с деревянной ручкой, широкий и толстый — не согнешь вдруг. Брюсов надел под пиджак старый обвислый пироговский свитер. Ощупал живот, карманы, точно потерял что-то, а что, вспомнить не может.

— Мне бы… Острое и тяжелое.

Пирогов пообещал: будет.

Бледная от усталости и недосыпания, Каулина доложила:

— Пестова и Козазаев на леспромхозовском газогенераторе поехали. Пестовой выдано личное оружие, у Козазаева оказался трофей.

— Какой трофей?

— Немецкий, товарищ начальник.

«Беда будет с этими трофеями, — подумал Пирогов. — Везут для экзотики, а попадает эта экзотика в подлые руки».

— Что слышно о Долговой?

— Сказалась больной и передала заявление.

— О чем?

— Просит уволить из органов. — Протянула лист с двумя торопливыми строками.

— Она что, не понимает?..

— Понимает, товарищ начальник. Очень хорошо понимает. Вы идите спокойно на дело, и дай вам бог победы. А когда вернетесь, Долгова уже переболеет, и вы сделаете вид, будто не видали никакого заявления. Поймите ж вы, наконец, что работаете с женщинами. А это как на войне — год за три считается. — Улыбнулась грустно.

Не соскучишься в такой компании. Поманил за собой Брюсова, ввел в кабинет. Разбросал на столе фотографии.

— Ознакомьтесь внимательно, Геннадий Львович. Не исключено, что один или два из этих могут встретиться нам в горах. Народ отпетый. Всем терять нечего. Мой долг сказать вам об этом. А ваше право не идти со мной.

— Что вы такое говорите, Корней Павлович?.. Вы лучше придумайте, с чем я пойду. Хотя бы для устрашения.

— С револьвером знакомы?

— При моем центнере? Револьвер? — Брюсов постучал себя по животу. — Под Харьковом я стрелял из винтовки.

— Каулина, выдайте товарищу Брюсову винтовку, подсумок, тридцать патронов… И мне второй револьвер.

В легком плетеном ходке они быстро добрались до Сарапок. Но целый час потом ждали председателя сельсовета. Нервничали. Пирогов, как заводной, вышагивал вдоль крыльца. Туда-сюда, туда-сюда. Брюсов сторонился его. Побаивался на глаза попасть. Наконец пришел председатель. Небритый, пыльный, взбешенный. На приветствие махнул рукой — отстаньте, не такой уж добрый он, день этот.

— Что случилось? — спросил Корней Павлович.

— Не спавши беду наспал. Ячмень подошел у нас на одном поле. По сто с лишним пудиков будет. Стали вчера жать — налетела жатка на железо. Нож, транспортер — в клочья. Ночь с ней валандались в кузне. Склеили еле-еле. С утра сегодня только поехали — снова налетели на железо.

— На том же месте?

— Да нет, с другого краю.

— Что за железо?

— Штыри. Вот-т такие. В большой палец. В землю вбиты… — Видно, сгоряча, с горя он не доходил умом до такой подробности, а теперь вдруг понял, онемел, точно его по голове тем штырем огрели. — Ведь вбиты они. Не обронены. Не по дурости воткнуты, а вбиты. Еле выдернули…

Вот тот случай, подумал Пирогов, который нарушает самые точные и подробные планы. Он с трудом взял себя в руки, спросил спокойно:

— Вчерашнее железо выбросили?

— В кузне осталось.

— Разыщите. И вчерашнее, и сегодняшнее сохраните до моего приезда… Срочно позвоните в МТС. В райком. В райисполком. Не исключено, что не только у вас… Черт!.. Также все жатки в один день можно загубить!.. Это ж диверсия. Понимаете? Настоящая диверсия.

Вскочил по привычке, но сразу же сел, взял себя в руки: на каждый тычок зубами не нащелкаешься.

Спросив наконец, не слышно ли в деревне о его милиционерах чего, получив ответ — нет, не слышно, — Пирогов приказал немедленно поставить пикеты из самооборонцсв на склонах гор близ села. С оружием, патронами.

— Нельзя, чтобы кто чужой вышел на тракт. Задерживать всех подряд. Пусть среди них сам господь бог окажется.

— Машина — их рук дело?

— И ваши жатки, думаю, тоже.

У предсельсовета кожа на лбу в поперечные складки собралась, глаза прищурились, ожесточились до крайности.

— Сам пойду, деревню подыму от малого до старого.

— Не больше десяти-двенадцати человек. И без шума, — возразил Пирогов. — Напугаете еще людей…

Он уточнил места пикетов, некоторые организационные подробности, вооружение бойцов и заторопился дальше.

— Дорога дальняя, дел — выше головы.

— Пообедали бы уж, — предложил председатель, проводив их до возка. — Можно что-нибудь на скорую руку сообразить…

— В другой раз, — пообещал Корней Павлович. Шлепнул лошадь вожжами по боку, запрыгнул в ходок.

— Вы огорчены? — спросил Брюсов. Он не понял, что же такое произошло, отчего помрачнел Пирогов.

— Да.

Геннадий Львович оставил его в покое, принялся разглядывать горы.

«Вот как, значит, — думал Корней Павлович, машинально следя, как мелькают у передка сбитые до блеска подковы лошади. — Откровенная диверсия! Диверсия!..»

В тридцатом он еще мальчишкой был, но запомнил день и послеполуденный час, когда пришел по осени в их колхоз-первогодок железный трактор на высоких шишковатых колесах, как митинг был с музыкой, флагами, как двинулся тот трактор впереди людской колонны в поле, легко неся за собой жатку… А потом что-то случилось. По деревне пополз шепоток, что на дурную машину не напасешься инвентаря: за первый день трактор порвал три жатки, искромсал их в клочья. На поле оказались такие вот штыри, глубоко вбитые в землю, жесткие, не по зубам тонким, ломким ножам… В тот же вечер наехали из района милиционеры, вели следствие, но виновного не нашли, лишь зимой дознались как-то, кто грешен был…

«То была открытая классовая драка, — размышлял Пирогов. — Стенка на стенку. Ну а эти-то?.. Эти какой класс?.. Осколки! Ремки, а туда же…»

Беспокойно на душе. Будто он, Пирогов, лично виноват в случившемся. Не доглядел. Позволил…

Близко к вечеру они прибыли в Муртайку. Отсюда Корней Павлович намеревался пройти по следам юных старателей, подняться на гору, с которой открывается вид на речку, берущую начало под землей у входа в логово. Игушева, рассуждал он, преследуя бандитов, ушла далеко от дороги. Не подозревая о «хвосте», бандиты довели ее до места, где начинаются «собственные их владения». Таким образом, решив идти к Пурчекле, Пирогов рассчитывал именно в ее окрестностях встретить и Оленьку и поисковиков.

Не успели они привязать лошадь и войти в Совет, как туда потянулись парни, старики неторопливые. Человек десять собралось. С ними худенький шустрый Черномор — старый партизанский командир Илькнн.

— Иль гостить, иль судить к нам? — Уставился на важного «городского» Брюсова: по обличию высокий начальник, а в руках трехлинейка без штыка, с потертым ложем.

— Сразу быка за рога. А того нет, спросить, давно ли путники ели последний раз.

Илькин снова покосился на Брюсова.

— Так оно не вещь — спросить, только курятина наша больше из-под дуги.

— А нам легче и не надо.

Илькин отправил парня на бригадную кухню.