Лев Корнешов – Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20 (страница 485)
— Я использую свое право старшего. Прошу вас подобрать бригаду помощников. Из медиков. Остальное мы возьмем на себя.
Бобков развел руками, мол, подчиняюсь. Спросил:
— В котором часу?
— Ну, свидетели от деревни нам не нужны. Думаю, полночь — самое время.
В десять Пирогов собрал все «свои силы». Определил каждому «штыку» место. Продиктовал Ирине Петровне постановление по штату участников: Бобков, Пестова, Козазаев, Брюсов… Подумал, попросил оставить в строке место для людей доктора. Продолжал: понятые — старик Большаков (Корней Павлович рассчитывал поговорить с ним ночью о горе Пурчекле, не путает ли он чего) и старик, бывший партизан, чоновец, которого Павлу еще предстояло разыскать и уговорить.
Поручив женщинам заправить керосином фонари и лампы, Брюсову подготовить землеройный инструмент, Пирогов послонялся по кабинету, потом заставил себя сесть за стол, расстелил карту района. На ней было помечено место, где лежали коровьи потроха, место в долине Барангол, где была разбросана солевая приманка. Острым карандашом он нанес на коричневое поле карты маршрут «старателей». Он начинался выше Муртайки и шел прямо на юг… Но Игушева оставила коня между Муртайкой и Сарапками. Восточнее километров на шесть. Почему она это сделала? Увидела кого-нибудь издалека? Очевидно. Но эти «кто-то» были не ребята. Они еще к Муртайке возвращались… Значит, видела Игушева тех, кто не хотел бы, чтоб их увидели. Но откуда они здесь? Вон гора где, вон… Да! Ребята вышли к речке, перевалив через гору. Напрямую пошли. Из «мешка» — по склону вверх. Собственно почти случайно набрели на речку. И на Пурчеклу. Если речка и Пурчекла тесно связаны между собой. Как говорят ребята… Надо вызнать у Большакова, как далеко друг от друга исток и вход в храм… Рабочим маршрутом следует принять маршрут ребят. Он не самый легкий, но, пожалуй, исключает внезапную встречу. Бандиты ходят низом. И часто тем путем, где их Игушева увидела… Игушева! Твоя мама уже дважды была здесь… Отставить! Так сколько путей ведет к Пурчскле? Сколько народу потребуется, чтоб оцепить такой большой район?
Брюсов у входа ухнул лопаты на пол. Поворчал на свою неловкость, что-то сказал дежурной Каулиной. Вечной дежурной, как называла она себя второй день. Каулина охотно ответила ему. Была в хорошем настроении.
Пирогов сбился с мысли. Досадуя, он начал все сначала и тут к нему заглянула Ирина Петровна. Вид у нее был нездоровый, а вся она — робкая, пристукнутая. Куда девалась ее независимость.
Острые, цепкие глаза метались, перебегали с предмета на предмет, казалось, избегали встречного вопросительного взгляда.
— Вы очень заняты?
— Время коротаю, — признался он. — Садитесь. Вдвоем веселей.
Она поблагодарила, как в тот первый вечер, бочком присела на краешек стула, вполоборота к Пирогову.
— Я думаю, как у Михаила все складывается… При жизни и теперь…
— А что у него не получалось при жизни? Он был на хорошем счету у начальства.
— Вы под впечатлением заупокойной речи Лукьяненко. Да, по его словам, лучшего чекиста не было… Господи, да что ото я?.. А вы не думали, почему Михаил оказался здесь? Это целая история… Он действительно любил свою работу. Но однажды просил уволить из рядов НКВД. И тогда его перевели сюда. Жена не поехала с ним. Она, извините, предала его в трудный час…
Провела по глазам платочком.
— О чем вы говорите, Ирина Петровна? Я не знаю ничего.
— Это почти четыре года назад… Он в горотделе работал. Расписали ему письмо: прораб такой-то злоумышленно отступил от проекта, чем создал угрозу… И так далее. Михаил вызвал того прораба повесткой. Тот пришел. Но перед столом, рта не раскрыв, схватился за сердце и упал… Пока врача звали, пока врач пришел, прораб тот умер… Михаил часто потом говорил, что в случае с ним и прорабом — целое явление, за которое помянут нас, то есть вас, помянут лихом. И мучился… Господи, да что я в самом деле?
На ее щеках заблестели бороздки от слез.
— Думаете, легко жить с такими мыслями?.. А теперь и мертвому нет покоя.
Глава тридцать восьмая
Вокруг могилы возвели ограждение из кольев и трех больничных простыней. Перед ширмой снаружи — столик для Ирины Петровны. На него поставили маленькую керосиновую лампу, положили стопку бумаги, сверху плоский камень, на случай, если сорвется с гор внезапный ветер. Геннадий Львович самолично принес из отдела крашеный табурет, самолично разровнял площадку под него, установил у стола. При Ирине Петровне — Варвара. Для компании. Для смелости.
— По местам, товарищи.
Брюсов и Козазаев с облегчением уходят в темноту. Им по-ручен внешний караул, чтоб не подпустить посторонних. Пирогов и двое рабочих известкового карьера входят внутрь ограждения. Старики — понятые — и Бобков остаются на линии входа. Чтоб не толкаться, не мешать.
Корней Павлович высвечивает табличку на обелиске со звездой. Приглашает рабочих, а затем и понятых прочесть фамилию на ней. Старики по очереди подходят, склоняются к обелиску, подтверждают: Ударцев.
— Пишите: Ударцев эМ эС, — говорит Пирогов точно в пространство, точно обращаясь к неярким, нечастым звездам.
После этого рабочие принимаются разрывать яму. Сначала осторожно, уважительно, что ли, опасливо ли — дело-то непривычное, прямо-таки не христианское, но скоро, освоившись, налегают без оглядки, кряхтят, крякают. Только камень звенит под лопатами.
Могилы в Ржанце неглубокие роют. После полутора метров сплошной песчаник лежит. Потому, только вошли мужики в роль, показалась крашенная марганцовкой широкая доска. Война на западе идет, а в Сибири не найти кумача, чтоб с почестями, как положено…
Пирогов стоит сбоку от рабочих, диктует через простыню. Ирина Петровна записывает столбиком:
24 часа 44 мин. Показалась крашеная доска. Длина доски 190 см. Ширина — 34 см.
24 часа 51 мин. Расчищены боковины крышки гроба.
24 часа 57 мин. Подведены веревки под гроб.
1 час ночи. Гроб установлен на табуреты.
1 час 3 мин. Снята крышка. Запах гниения.
1 час 7 мин. Оба понятые подтверждают, что в гробу находится тело мужчины в форме старшего лейтенанта НКВД. И тот и другой свидетельствуют наличие вихра-зализа справа вверх ото лба. И тот и другой уверяют, что знали человека, чье тело предъявлено им. Это — бывший начальник РОНКВД Ударцев Михаил Степанович.
1 час 11 мин. Пирогов К. П. разъясняет понятым их право присутствовать при всех действиях следователя и делать заявления по поводу тех или иных его действий. Кроме того, им разъяснена обязанность понятых удостоверить своими подписями факт, содержание и результаты эксгумации.
1 час 17 мин. Судмедэксперт Бобков и санитар подходят к гробу, становятся с двух сторон против головы.
— Не могу… Не могу больше, — шепчет Ирина Петровна. За тонкой хлопчатобумажной ширмой в желтом свете ламп движутся кособокие черные тени, неожиданно холодно звякают инструменты.
— Погуляйте… Идите… — говорит Варвара. — Я запишу.
У самой Варвары глаза испуганные, но сухие. Движения преувеличенно решительные. Она то прикасается к стопке бумага, то к ручке, то к стеклянной чернильнице «непроливашке», будто не доверяет глазам своим иначе, как пощупав каждую вещь, предмет на столе, то вдруг оправляет на себе безукоризненно сидящую форму. И волнуется, и боится, и не хочет признаться в этом.
— Господи… — Ирина Петровна идет в темноту.
Бобков под внимательным взглядом Пирогова и понятых диктует неторопливо, будто рассуждая сам с собой:
— Правая височная кость пробита и, думается, раздроблена… Пробита и раздроблена… Волосы у входного отверстия… размозжены… Повторяю, размоз-жены… Часть их вырвана с корнем и утоплена… Утоплена в ране… Да-с, да-с, да-с! Запишите, это очень важно: волосы не опалены. Не опалены. Нет копоти на коже. Копоти… Корней Павлович, — Бобков распрямляется, ищет глазами Пирогова, тотчас упирается в него. — Корней Павлович, вокруг раны отсутствует копоть, следы порошинок и металлических частиц. Хотите убедиться.
Пирогов морщится, мотает головой: нет-нет, должен был обозначать этот знак. Бобков принимает его, снова склоняется к телу.
— Вы говорите, копоть, порошинки… Может, темновато немного? — спрашивает с запозданием Корней Павлович. — Одна лампа хорошо, две — лучше.
— Лакассань при свечах обогатил наше ремесло.
Пирогов согласно кивает, хотя впервые слышит о каком-то Лакассане, дважды повторяет незнакомое имя, чтобы при случае полюбопытствовать у медиков или заглянуть в энциклопедию.
— Отсутствие копоти, следов порошинок и металлических частиц свидетельствует, — учительски выговаривая слова, продолжает Бобков, — свидетельствует о том, что выстрел был произведен не в упор, а с расстояния не менее десяти метров.
— Почему именно десять метров? Почему не пять?
— Именно с десяти метров ни порошинки, ни металлические частицы, содержащиеся в порохе, не долетают до цели. С пяти — их можно было бы обнаружить.
— Но, может, их смыло? Залило кровью? — На душе у Пирогова совсем скверно. Подтверждается худшее предположение, и нельзя безоглядно увлечься им.
— Это невозможно, Корней Павлович. Следы порошинок остаются навечно. Синими крапинками. Да ведь и ожога эпидермиса нет. Ожога раскаленными газами из ствола, поднесенного близко.
— Да, — соглашается Пирогов, хотя и не совсем представляет, как эти ожоги должны выглядеть и что такое эпидермис, о котором еще предстоит кого-то расспросить. — Продолжайте.