Лев Корнешов – Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20 (страница 470)
Пирогов вздохнул: еще и колхозников трясти начнет от нашей самодеятельности. Не помощь людям, а одно беспокойство.
— Повторите просьбу послать поисковиков от имени райкома. Пригласите ко мне всех сотрудников.
Ткачук, Астанина, Саблина, Ветрова расположились на стульях у двери. Каулина выставилась из приемной. Послушать.
— Все наши штыки?
— Уварова обещала быть. Она с пилорамы только вернулась. Зашла домой умыться, — ответила Полина.
Пирогов промолчал согласно. Шуйский райотдел сообщил, что в селах его района замечены в большом количестве новые, еще пахнущие смолой и соком доски. Задержанный с ними гражданин указал на Ржанецкую пилораму. Исполком назначил в цех ревизию. Она выявила нарушения в учете готовой продукции. Тогда Пирогов и «подослал» Уварову. Учиться. И разобраться в конкретном случае.
— Не будем ждать се. Она — при деле. При деле и Пестова. — Взглянул в напряженные испуганные лица. — Коротко! Мы столкнулись с фактом невыполнения приказа. Да! Я категорически запрещал выход на кольцевой проселок по одному. И вот сегодня… Вы все знаете уже: Игушева вышла-таки на кольцо и не подает голоса. Таким образом, мы вынуждены прервать основную работу, вынуждены предпринимать поиски, что в нашем положении не прибавляет нам ни чести, ни славы, ни покоя.
Он понимал, что противен в эту минуту и как начальник, и как мужчина, что не время говорить о дисциплине именно сейчас, когда каждая потерянная минута может обернуться невосполнимой потерей. Но он был по-настоящему сердит. Так сердит, как никогда не был. Похоже, у него начиналась истерика или что-то такое еще, характерное для людей честных, предупредительных, но бессильных изменить в трудную минуту что-то.
Наконец он выговорился. Замолчал, передыхая от слов, перешел с одного места на другое.
— Поисковую группу…
«Кто? Кто?.. Или все-таки самому идти? Но тогда действительно все их начала остаются без продолжений. А на небе дождь висит…»
— Поисковую группу возглавит Ткачук. Ее заместителем пойдет Саблина. Пригласите трех-четырех общественников. Оформите от моего имени заявку на производства. Какие вопросы? Предложения?
— Товарищ лейтенант, мы Яшку Липатова возьмем. У него глаз острый. — Полина намекала, что именно Яшка натолкнулся на тело Ударцева. — Яшка парень почти взрослый. Ему нынче осенью в армию идти. Воевать. Да он всегда охотно увязывается с нами… — Сделала остановку. — И из моей группы двоих ребят возьмем.
— Принимается.
— А вы, товарищ начальник, куда? — спросила из двери Каулина.
— Прокачусь… недалеко.
— Правильно, — догадалась Полина, но уточнять, куда именно, не стала. — Ночью дождик будет. Или даже вечером. У бабки Вассы коленки зудят. А это точно к дождю. У нее вся деревня про погоду справляется… Говорят, в двадцатые годы поп засушливым летом «подъезжал» к ней, когда крестный ход провести. Деньги сулил. Все грехи задарма отпускал. Верно говорю? — Оглянулась на Астанину, на Саблину.
— Про коленки — верно, — серьезно подтвердила Астанина. Она не умела по-другому.
Глава двадцать четвертая
Категорический запрет Пирогова — не выходить на «кольцо» в одиночку — развеселю девчат. Галина Каулина, кривясь в усмешке, предположила, что Коря боится диковинных зверей и гадов, которых по его заданию извлекла на свет Оленька Игушева. Анна Саблина, продолжая игру, — ой, девочки! — с вероломной проказой выдала такое, что у Ветровой еще больше вытянулось лицо и выгнулась спина, а щеки Варвары Пестовой покрылись багровыми пятнами, как оспинами. Саблина могла и не то. Курносая, лупоглазая, смешливая, она не задумывалась, что нагота — есть нагота, даже если о ней говорить без дурного умысла. «Вы чего, как дуры, — крикнула Полина. — У него точные сведения — дезертир бродит поблизости!» — «Господи, — театрально заломила руки Каулина. — Хоть бы зашел разок!»
Как ни потешно кривлянье, а известие о дезертире очень напугало Оленьку Игушеву. Тяжелым холодным камнем залегло оно в душе и не покидало ни на миг. Дезертир представлялся ей большой лохматой обезьяной с клыками, подслеповатыми кабаньими глазками. Однажды он даже приснился ей такой.
Она не хотела нарушать запрет. Напрасно упрекал ее Пирогов. Она думала, что пробежится в ходке по тракту, заглянет ненадолго в Сарапки и вернется. В Сарапках она обошла половину деревни. Если бы кто-то сказал ей — не проходили, она, поколебавшись, повернула бы назад. Но все, с кем довелось ей говорить, твердили неопределенно: не видели, не встречали. А некоторые добавляли: «Может, и проходили».
И тогда скрепя сердце она решилась «добежать» до Муртайки.
Старый горный район был знаменит не только диковинными зверями. У каждой деревни были свои неповторимые достопримечательности. Сарапки, например, стояли в просторной живописной долине. С весны и до середины лета пологие склоны гор нежно розовели от цветущего маральника. Перед войной четверо областных художников срубили на отшибе деревни просторный дом с большими окнами на три светлые стороны, и зачастили к ним смешные шумные люди в длинных сатиновых рубахах, с бантами вместо галстуков, шнурками вместо бантов, с плоскими ящиками на ремнях, с большими зонтами через плечо. Откровенные, восторженные, они на каждом шагу роняли изумленное «ух» да «ах», их восторг напоминал опьянение, и скоро местные мужики прозвали дачу Угаром… Муртайка забралась на середину высокого Идынского хребта и была знаменита кедрачами и орехами. Во времена не очень отдаленные были в Муртайке три купеческие фактории по заготовке шишки. В память о них за деревней остались огромные отвалы шелухи… А вокруг Кожи природа соорудила ровную каменную стену наподобие крепостной, а какие-то дохристовые народы изрисовали ее фигурами маралов, медведей, человечков. С давних пор знавала Кожа разных ученых, приезжавших за тридевять земель взглянуть на стену, на рисунки, недоуменно пожимавших плечами: откуда такое чудо.
Стена была монолитная. Лишь три пролома соединяли деревню с остальным миром.
Любая из этих достопримечательностей, рассуждала Игушева, могла заинтересовать ленинградскую малявку, и три соперничающие огольца вызвались сопровождать се.
В Муртайке, как и в Сарапках, ей сказали, что не видели чужих. Она поколебалась немного и рискнула добежать до Кожи. Так шаг за шагом углублялась она в горы, забыв о предостережении Пирогова.
Увы, поиск ничего не дал. Она повернула назад, но теперь едва не проглядела глаза, ища какие-нибудь следы вдоль дороги. Несколько раз она останавливала лошадь, привязывала к дереву или придорожному кусту и осматривала поперечные распадки, двигаясь «змейкой», как учил Пирогов, в надежде, что где-то «змейка» пересечется с тропкой ребят.
Трусила она при этом ужасно, вздрагивала от шороха собственных шагов, оглядывалась и сердито упрекала себя, что не столько малявку ищет, сколько трясется, опасаясь того самого дезертира.
По ее подсчетам, до Сарапок оставалось час-полтора неторопливой трусцой. А небо еще светлое, прозрачное. До вечера она успевала не только на тракт выехать, но и почти домой добраться. И тут возок поравнялся с широким распадком. По дну его, шаловливо извиваясь, бежала речка — воробью по колено. Склон слева был гол и гладок. Лишь местами, как чердачные окна по скату крыши, торчали над травяным покровом растрескавшиеся камни. А противоположный, северный, склон был густо покрыт лесом. У подножия его разросся мелкий кустарник, кудрявыми колками стояли березы.
Вчера Оленька резво проехала мимо этого распадка, потому что торопилась в Муртайку. Теперь же, поняв, что главные ее страхи позади, и мучаясь сознанием, что возвращается ни с чем, она остановила лошадь, привязала, бросила ей под ноги охапку сена. Сбежав с дороги, она умылась из речки. Осмотрелась. Кустарник, который она отметила с возка, оказался крыжовником. Ягоды были некрупные, но уже зрелые, сладкие и ароматные. Оленька сорвала несколько ягод, горсткой отправила в рот и двинулась через распадок справа налево под острым углом. «Змейкой». Речку она перепрыгнула, ступив на камешек, поднялась немного на голый склон, с него оглядела даль. Ни души. Под тем же углом, но теперь слева направо она спустилась вниз. Так проделала она несколько раз, удаляясь и удаляясь от дороги.
Она, наверное, очень расхрабрилась, потому что, уставясь под ноги и ища какие-нибудь следы, забыла об осторожности, не очень вглядывалась и прислушивалась по сторонам, и едва нос к носу не столкнулась с тремя неизвестными. Они молча появились из-за лесного околка, в полусотне шагов от нее. Один вел в поводу лошадь. Остальные гуськом тащились за ним.
Она бы закричала, бросилась бежать — так неожиданно было их появление, но неимоверная слабость перехватила дыхание, подкосила ноги, и Оленька, сама того не сознавая, опустилась на землю, будто у нее размякли косточки. Густой крыжовник схоронил ее, и это оказалось очень вовремя, ибо те трое, едва ступив в распадок, придержали шаг, долго и внимательно изучали окрестности. Наконец убедившись, что никто их не видит, они двинулись дальше, сильно прибавив скорости. Широкий, почти долина, распадок пугал и их.
Свернувшись калачиком среди колючих кустов, Оленька чутко ловила малейшие шорохи, но это плохо получалось, потому что их заглушали удары сердца. Говоря Каулиной «я ужасная трусиха», Игушева не кокетничала. Она на самом деле была робкая, тихая, случалось замирала от собственной тени. Но она понимала это, презирала и ломала себя, веря, что робость и страх можно научиться преодолевать.