Лев Корнешов – Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20 (страница 458)

Корней Павлович оглянулся на окна сельсовета. Сквозь стекло разглядел Князькина. В правой руке у него перо, левая то затылок скребет, то подбородок теребит, то в нос лезет. Тьфу!

Сплюнул брезгливо и пошел неторопливо улицей, заглядывая через низкие изгороди во дворы, холодея при виде бедности кричащей, запустения: грязь, навоз, солома, хворост, зловонная жижа, ломаные телеги, куроченные сани… Ни дерева, ни кустика. Лишь за стайками, поленницами, в глубине дворов зеленели грядки с огурцами, батуном, морковью.

Далеко протянула лапы война. Под Сталинградом стреляют. А здесь без мужских хозяйских рук избы, дворы рушатся, беднеет народ.

На околице он все-таки встретил деда. В рваненьком тулупчике, в безразмерных, толсто подшитых пимах, он шаркал по пыли и был так же безжизнен, как и вся деревня.

— Здравствуй, отец, — окликнул его Пирогов. Старик остановился, невидяще повернул к нему голову. — Куда народ-то подевался?

— Народ-то? Так на работе-ить, сдастся.

— Далеко?

— Так кто где. Кто при скотине управляется, кто сено готовит, кто на лесосеке. Много делов, дна не видать.

— Все, что ли, на работе? Как один?

— Не все. Я от — шатун пустой.

«Да тот, в сельсовете», — неприязненно подумал Корней Павлович.

— А ты-то — чужой, сдается, — спросил дед, моргая влажными, слезящимися глазами.

— Из района я, отец. Из милиции.

— Вона, — сказал уважительно. — Како дело иль затак?

— Да вот услышал — неспокойно у вас. Ворует кто-то.

— Осмелели, поганцы. Осмелели… Раньше-то боялись. Раньше суд скорый был: задницей об стену… И жить будет, и жизни не рад. А ноне, сдастся, осмелели. Страху нет. Ни бога, ни людей не боятся.

— Вы знаете таких смелых? Как их зовут?

— Из-за куста и свинья остра. — Шевельнул морщинистыми кистями рук, наверное, хотел руки развести: мол, кабы знать. — Не сказывается.

Перекинувшись с дедом еще парой слов, Корней Павлович повернул назад. Сделав неприступное официальное лицо, он быстро вошел к Князькину. Тот вскинул голову, дольше, чем следовало, смотрел на Пирогова. Его напугал и озадачил решительный вид начрайотдела. Он сжался, как виноватый кот перед затрещиной.

— Пишите?

— Сидит Елеся, ноги свсся, — заискивающе пошутил Князькин. — Вроде как все у меня.

— Так быстро? Вы ж говорили хоть лазаря пой.

— Петь бы еще, да на животе тощо. — Это была неправда. Живот у Князькина тоже был кругленький. Сытый.

Корней Павлович взял из его рук большой нестандартный лист (потом это оказалось половиной плаката ОСВОДа), пробежал глазами список: теленок, три овцы, одеяло, тулуп без рукавов, овца, латунный трехведерный котел, вилы и две лопаты, опять овца, старая шинель, сапоги. Обратил внимание, что против половины названных предметов нет ни месяцев, ни дней, когда произошли кражи. Нет и имен пострадавших. Сказал об этом.

— Где ж их теперь взять? — отозвался виновато Князькин. — Год прошел.

— Придется прогуляться по дворам. Выяснить.

Это не было капризом или проявлением неприязни. Решив повторить недавнюю работу Ударцева, он надеялся таким образом выйти на объект его внимания, последних забот. Для этого Пирогову нужна была точность. Тем более сам Михаил был человеком очень аккуратным и точным.

Пирогов сложил лист вчетверо, примерил к нагрудному карману, еще раз переломил. Спросил:

— Вы сами хоть что-нибудь предпринимали по этим безобразиям?

— Д-да. Принимали меры. Старики наши сошлись. Обговорили мы. Собрались по дворам идти. С обыском. Но сразу не пошли, а потом обида улеглась. Заглохла. А потом и совсем привыкли.

— Но ведь даже кобыла к кнуту не привыкает!

— То кобыла. Она — дура. А человек есть существо разумное.

— У вас были подозрения?

— Чо? А… Были… Много было. Тут же половина деревни мазуриков. От старого времени еще притаились.

— Что вы такое говорите?

— В чем застану, в том и сужу… Вы у нас новый человек. Наших порядков не видели.

— Уже двадцать с гаком лет везде одни порядки.

— Э-э. — Князькин махнул рукой, покривил рот.

— Послушайте… как вас… Вы же председатель сельского Совета. Вы…

— Какой я председатель, товарищ Пирогов? Числюсь — и все.

— Это как же понимать, — растерялся Корней Павлович.

— А чего тут понимать? Не годен я для такой работы. И сказ весь… Характеру смолоду как не добрал, так и — амба. Буду писать прошение в исполком.

— Давно к такому выводу пришли?

— Год уже.

— И не соберетесь никак написать. Чернил не можете найти? Или и здесь характеру не добрали?

Князькин, набыча голову, глядел в пол.

— Вам легко шутить, — сказал негромко, с жалобинкой в голосе. — А я спать ложусь и думаю: встану ли…

— А зачем вам вставать? Вы не вставайте.

— Молоды вы, товарищ лейтенант. Не задумываетесь еще о неминуемом конце. О боге не думаете. Я тоже с рождения не верил в бога. Издевался над верующими: как же бог на небе сидит, если воздух один на небе. А теперь снится мне ночами, будто бы мать моя просит заступиться… И стал я думать: а вдруг?.. Ведь верили люди тыщу лет. Поди, были среди них умные головы, не чета моей.

«Вот так фрукт! — Пирогов не находил слов. — Он уже вроде не председатель. И получается, какой с него спрос за безобразия… Характеру он не добрал! В деревне через дом, через два похоронки лежат, а он в богоискательство кинулся. Фру-укт!»

Поднялся со скамьи. Попросил собрать людей. Сколько удастся. Сказал, что пока сходится народ, он прогуляется по селу, поговорит о кражах.

— Вы ничего не напутали здесь? — Прикоснулся пальцем к карману со списком.

— Все, которые знаю. А те, которые не знаю, не обессудьте.

— Вы думаете, есть кражи, о которых вам не доложили? Почему?

— Боятся, поди… Болтают, немцы в Оби пароходами появились. А еще слух идет, будто Турция и Япония…

— Прекратите! — перебил Пирогов. — Постыдились бы…

Глава шестнадцатая

Первой докладывала Полина Ткачук. Стояла навытяжку, напряженная, бледная, сознавая важность момента. Светлые, гладкие пряди волос, убегающие ото лба и висков к затылку, серебрились, как седина, облагораживали нахмуренное сосредоточенное лицо.

— Товарищ лейтенант, машина принадлежала автобазе облпотребсоюза. Шофер Пустовойтов Сергей Никанорович. Девятисотого года рождения. Сорок два ему… Женат. Имеет троих детей — сына и двух дочек… Беспартийный. Ранее не судимый. Стахановец. Есть две характеристики. От дирекции и профкома. Хорошие характеристики. Вы познакомитесь с ними, если хотите. В начале войны Пустовойтов написал заявление в добровольцы. Ему отказали… Известен и груз. — Она развернула бумаги, которые на протяжении доклада держала в руке, взволнованно тискала, скручивала в трубочку незаметно для себя. — Это копии фактур. Настоящие у шофера. Первый экземпляр. Второй и третий — в облпотребсоюзе… В фактурах записано: соль поваренная — двести килограммов; масло коровье, топленое — сто килограммов; мука ржаная — тысяча триста шестьдесят килограммов; сахар — двести килограммов; мясо тушеное, в банках — сто килограммов.

— С верхом нагружена была. Кстати, какой марки машина? — Он разглядел марку с первого взгляда, там, на дороге, но в докладе Ткачук она не была названа.

— Грузовик марки ЗИС-5, товарищ лейтенант. — Немножко испуганно сказала Полина.

— Правильно. Продолжайте.

Полина опустила руку с бумагами.

— Механик гаража и вахтер продбазы говорят, что в кузове была фляга с бензином. Для дозаправки в пути. Фляга стояла в же… металлической бочке, чтоб не прикасаться к продуктам, была расклинена четырьмя… палки такие. Клинья! Это сам Пустовойтов придумал… При разборке остатков машины найдена мука — сто шестьдесят килограммов, соль — пятьдесят шесть. Все это испорчено огнем и бензином. Не найдены банки из-под мяса, фляги из-под масла. Нет и бочки. Фляга из-под бензина, вся обгорелая, мятая, в куче лежит… Госпожинспектор присутствовал при осмотре машины и остатков. — Полина снова перебрала бумаги, нашла нужную. — Он считает, что огонь возник в кузове. Но сначала и груз и кузов были напитаны бензином. Иначе мука, да и остальное, не сгорело бы так сильно… Мы считаем также, что прежде чем груз пропитался бензином, часть его сняли.

— С кем вы так считаете?