Лев Корнешов – Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20 (страница 307)

— Я пойду, Раиса Львовна.

— Иди погуляй. Мороз порумянит щеки. Ты бледная.

Выйдя на улицу, Мартынова подбежала к скверику, где они встречались с Мягковым. Надо ехать на завод, но она боялась проговориться. В субботу, когда выйдет газета, она подарит авторский экземпляр с надписью: «Юре Мягкову от Нины Мартыновой». «Может, это нескромно. Подумай! Но педь это правда. Я не лгу. Ни себе, ни ему…» Побродив по скверу, Мартынова направилась к автобусной остановке.

Было морозно, и невидимые холодные иглы прильнули к ее щекам.

Подошел автобус, и она села к заиндевелому окну с круглыми просветами: кто-то своим дыханием оттаивал стекло, чтобы увидеть просторы улицы.

Впервые за время пребывания в этом городе она разглядывала чужие дома и людей с чувством зреющей сродненности и близкой надежды. И вновь произносила решительное «остаюсь», как бы прося у города прощения за трудные дни, томившие тоскливым желанием рвануться на вокзал и уехать…

Она думала о минувшем, как припоминают пережитую тяжелую болезнь, стараясь сохранить в памяти только момент ухода из больницы, светлый час обретения своего завтра.

Автобус выехал на Пролетарский проспект. Водитель с дикторской интонацией произнес это название и объявил следующую остановку — площадь Труда, машиностроительный завод.

Когда Мартынова вошла в конторку Старбеева, он приветливым жестом пригласил ее сесть, продолжая спорить с кем-то по телефону.

— Справка из вытрезвителя не дубликат бюллетеня. Вы хотите быть добреньким. Нет, не поддержу! Категорически! Кому от этого польза? Заводу… Ах, Червонному! Порядок один для всех. Тем хуже, что у Червонного руки золотые. А вы стелетесь перед ним… Добренькая сопливость не способ спасти человека. Пусть коллектив решит. Без собрания или товарищеского суда любое решение будет безнравственным и неправомочным… Так и передайте!

Старбеев негодующе положил трубку.

— Здравствуйте, Нина Сергеевна. Славно, что вы пришли. А я уж подумал, забыли про нас.

— И совсем не забыла. Трудную задачку пришлось одолеть. А у вас какие новости?

— Разные. Есть хорошие. И плохих хватает. Слышали разговор? Червонный. Умелец. А душу водкой травит.

— На участке «зубров» нормально?

— Идет процесс. Он неоднозначен. Если к плохим новостям относиться аналитически, то и в них можно найти зерно истины. Ученые утверждают: отрицательный результат в эксперименте — это тоже результат… Мы на стадии активного эксперимента.

— Но в рамках действующего цеха. У вас план, — заметила Мартынова, желая понять практическую сторону дела.

— Резонно. Мы ведем разведку. Это усиливает значение экспериментальных разработок. Чем они удачнее, тем значительней притягательная сила.

— Реальный успех одного — пример для других.

— Именно.

— А как Мягков? Не разочаровался?

— Я полагаю, что вы, Нина Сергеевна, лучше осведомлены.

— В последнее время он стал осторожнее в разговорах со мной. Старается обойти эту тему.

— Щадит вас?

— Возможно, не хочет огорчать. Но я-то чувствую… Что-то с ним происходит.

— Когда вы заметили удрученное состояние? Можете припомнить?

— Мы встречались десять дней назад.

Старбеев заглянул в настольную записную книжку.

— Правильно. И у меня запись: «Скован. Замкнут». Все сходится.

— Вы говорили с ним?

— Беседовал… У таких людей, как Мягков, кризис проходит болезненно. И требуется особая чуткость. Чувство локтя.

Мартынова ощутила почти прямой упрек и, не сумев скрыть своей тревоги, сказала:

— Когда я все написала и прочла, то поняла… Не получилось. И оставила рукопись. Но где-то оставалась надежда. Ты можешь, ты должна. Откуда взялись силы? — Она пожала плечами. — Написала новое. Будут печатать. Редактору понравилось. Похвалил. Просил поблагодарить вас, сказал, что вы основательно помогли. Он это почувствовал.

— Приятно… А когда мы прочтем? Хорошо бы пораньше. Это помогло бы Мягкову укрепиться.

— На днях… — Она постучала по дереву. — Павел Петрович! Могу я задать контрольный вопрос? Для меня — контрольный. Вы убеждены, что Мягков преодолевает кризис?

— Уверен. Мне нельзя ошибиться. Охранную грамоту начальника цеха надо визировать каждый день. Проще кого-то винить, обижаться. Проявлять начальственный гнев. Мол, люди подвели… Такие-сякие… Бессмысленное занятие. Есть жизнь. Мы в ответе за все. В данном случае — я.

— Говорят, в Колтушах, где работал академик Павлов, на фронтоне главного корпуса есть надпись: «Наблюдательность и наблюдательность». Каковы ваши наблюдения? Что вам дает право говорить утвердительно? Посвятите меня в свои раздумья.

— Готов! Недавно здесь собралась бригада Мягкова. Пригласили меня. Обычно на важных совещаниях я веду живой протокол. Включаю магнитофон. Я записал их разговор. Хотите послушать?

— Очень. Документ всегда впечатляет.

Старбеев вынул из шкафа портативный магнитофон.

— Они знали, что будет запись?

— Конечно. — Старбеев нажал на клавишу. Послышался какой-то отдаленный разговор, затем возник голос Мягкова.

«Отец часто говорит: «Дерево смотри в плодах, человека в делах». Памятуя мудрый совет, я хочу рассказать, как мы трудимся, где промашку дали, что наболело и как нам жить дальше. Каждый из нас пришел к «зубрам» по своей воле. Значит, наша совесть — главный судья. Начну с себя. Стал я вашим бригадиром. Но не сразу все случилось. Долго маялся, ходил по ночам, как лунатик, и размышлял, а стоит ли за новое дело браться. По всему выходило — надо, оказывается. От добра добра не ищут… Ученого учить — только портить. И все в таком роде. Ходил мутный, сам не свой. Сам-то ладно, а вот Павлу Петровичу столько крови попортил, до сих пор покоя не нахожу от стыда. Все тогда казалось, что «зубр» подминает меня и про себя улыбается нахально… Вот какой я шустрый. Шесть операций запросто делаю, а твоя, Мягков, забота — подай заготовку и вовремя сними. И так было обидно променять свою честь на холуйскую службу, что все во мне кипело и криком отзывалось: «Не пойду!» Для лодыря такая работа — прямо находка. «Зубр» сам ему зарплату нащелкает… И в мыслях своих я копил только одно — отказывайся, Мягков. Не по тебе служба. Но на моем пути были два человека. Один здесь — Павел Петрович… Другого не знаете. Они вошли в мою душу с простым добрым словом. А я, дурак, только свое твердил — не пойду! Это долгий рассказ. Но я уж замахнулся, потому напомню главное. Сказали мне так: мы тебе счастья желаем. Но счастье твое своими руками добудь. Одолей «зубра»! Вступи в поединок. Пусть он тебе служит. И взыграла во мне гордость. Покажу свою удаль, перехитрю «зубра». У него шестеренки… Наверное, утомил вас?»

«Все Интересно и по делу. Говори».

— Это Морозов сказал, — пояснил Старбеев.

«Начал я работать. Вроде нормально. Прошла неделя. И вдруг чувствую — «зубр» берет свое. Сильный зверюга. Глазастый. Рукастый. В хандру меня вогнал. Стал мне свет не мил. Будто оглоблей шарахнули. Самочувствие дурное. Мать стазу заметила. Я пироги с маком люблю. Она печет, а я не притрагиваюсь. Шестнадцать дней прислуживал «зубру», хотел даже к врачу пойти, чтобы душевную неурядицу отогнать. Я понимал, что Павел Петрович видит мое дурное самочувствие. Однажды он сказал: «Все дети болеют корью. Вот и тебя прихватило. Потому как у нас колыбельный период. — И, подумав, добавил: — До полета человека в космос туда собачек запускали. У нас — другое. Человек сам должен преодолевать свою невесомость». Так все это было. И говорю про это, чтоб меж нами не блуждала неясность. Я от цели не отступлюсь».

Старбеев пристально следил за реакцией Мартыновой и про себя отметил: довольна.

«Сегодня у нас первый разговор. А надо регулярно встречаться. В определенный день недели. Не хочется называть это совещанием. Может, по-другому назовем. Допустим, так — «Настроение на завтра». Обсуждаем, решаем то, что обеспечивает рабочий настрой на будущий день».

«Годится! Принимаем!»

Старбеев подсказал:

— Вадим Латышев воскликнул.

«Пошли дальше. По какому праву «зубры» работают одну смену? Это ж курорт, а не производство! Надо укрупнить бригаду. По три человека в смену. Представляете, какую выработку дадим? До «зубров» шесть рабочих готовило одну деталь за тридцать дней. Теперь ее делает один оператор за десять дней. Втроем мы выпускаем девять деталей. Такая арифметика. Но она переходит в алгебру. Интенсивность нашего труда уменьшается, а у «зубра» — увеличивается. Он потеет, а не мы. Номенклатура деталей увеличивается. Нам уже сейчас добавили два наименования. Чтоб на голодном пайке не сидели. Предлагаю: поставить на участке два станка — фрезерный и строгальный. Тогда бригада сможет выполнять операции по широкому профилю. Как считаете, Павел Петрович?»

«Двумя руками голосую. По-хозяйски решаете. Ведь программисты с вами могут так рассчитать, что ряд операций на станках будет исключен из технологии».

Мартынова что-то записала в блокнот. Старбеев подсказал:

— Предложение сулит большую экономию.

«Мы пришли на голое место. Сейчас участок ожил. Должен отметить Вадима Латышева. Два вечера провел в технической библиотеке и принес свой хитрый чертеж вертикального стеллажа для хранения инструментов. Он уже действует. Теперь подходишь к стеллажу, и сразу видно, в каком гнезде нужный резец или сверло… Пришел к нам Морозов. Пригляделся и разумно решил: надо поставить тельфер. Пусть он тащит заготовку на станину. Очень многое можно сделать. Я к чему призываю себя и вас? Раз у нас есть резерв времени, то его надо пустить в дело. Чтоб лень отступала, монотонность исчезла, а голова была занята творческим трудом. Я посмотрел словарь Даля. Меня заинтересовало слово «порядок». Что оно означает? Читаю запись: «Порядок — совокупность предметов, стоящих поряду, рядом, рядком… не вразброс, не враскид, а один за другим… Последовательность в деле, заранее обдуманный ход и действия». Лучше не скажешь. Нам нужен порядок. Будет порядок — появится хорошее настроение. А чтобы видеть, какое у нас настроение, следует на участке повесить зеркало. У меня все…»