Лев Корнешов – Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20 (страница 272)

— Противная штука эта тайга, — сказал он, расправляя плечи: — Ох, противная…

Ему никто не ответил. Внимание всех привлекла большая и очень яркая радуга, причудливым перекидным мостом вставшая над тайгой; краски ее были чисты и прозрачно-светлы — все тотчас ожило вокруг, засветилось.

Над высокими вершинами деревьев неторопливо пролетел длинноносый лесной кулик, на ветках защебетали какие-то мелкие птицы.

— Не тужи, товарищ Ефимов, — резкими движениями разминая онемевшее тело, успокоил Вепринцев, обращаясь к Стрижу. — Ты что-нибудь видишь?

— Ну что, например? — хмуро проворчал Стриж.

— Например, радугу.

— А-а..

— Примета, да? — спросил Оспан.

— Да-да, примета, хорошая и счастливая примета.

30. Первое разочарование Вепринцева

Как хорошо бывает в тайге после грозы и дождя! Утро занимается нежное, тихое; от влажной земли исходит клубистый пар, он тянется к вершинам деревьев, к розоватому небу. И вдруг в сырой сумрак лесной глуши врывается свет солнца — все преобразится в один миг. Тайга засияет всеми цветами природы, живое горячее солнце откроет и обнажит сказочные тайны дремучего леса. И капли дождя на темных лапах хвои засветятся крупными алмазными зернами, и тяжелые гроздья еловых шишек покажутся дорогими рубинами. А розовый клубистый туман будет редеть и редеть, яснее обозначатся скалистые горы, песчаные холмы с одинокими соснами, заросли лугов, и вздыбленные корни поверженных деревьев не будут больше пугать робкого таежного зверя. И тогда потянутся от дерева к дереву, от сучка к сучку бесконечные ниточки шелковой паутины, забегает, замечется по ним жадный паук, расставит свои ловушки и, затаившись где-нибудь под сучком, будет ждать первую муху; но не видит захваченный работой паук, как с другого сучка по-хозяйски строго поглядывает на него серый вороватый поползень. Он уже почистил и навострил о древесную кору свой грозный клюв и ждет только удобной минуты…

А пробуждение жизни идет дальше. Вот вылез из-под коряги юркий полосатый бурундучок, глянул на солнце, схватился короткими лапками за голову и, пофыркав, стал умываться. Между ветвей запорхали мелкие проворные пташки, где-то отчаянно крикнул дятел и твердо застучал по сухостойному дереву долотом-клювом. На полянке вдруг неуверенно заворчал одинокий гуляка-тетерев и, должно быть, спохватившись, что пора его прошла, тотчас умолк. Не спеша поднялась на песчаный бугор царица тайги — старая медведица со своим семейством, устало прилегла к загляделась на своих озорных мишуток, а они покатались по песку, поборолись, потузили друг друга и вперегонки полезли на огромную старую сосну.

В тайге уже совсем светло: туман куда-то исчез; от земли идет едва заметный теплый парок, из-под векового праха травы и листьев, из-под густого теплого мха лезут грузди и рыжики, нарядные как цирковые клоуны, мухоморы, лезет сосновая и лиственничная молодь.

Хорошо в такую пору в тайге! Даже Вепринцев и тот смотрел теперь на тайгу с неясным волнением. Но и любуясь ее красотой, он никак не мог забыть вчерашней грозы. Перед его глазами стоял огромный пылающий кедр, расщепленный ударом молнии. Хорошо, что все так благополучно кончилось. Может быть, его мольбы и заклинания всюду помогали ему. «Хорошо, хорошо, — шепчет Вепринцев. — Слава мадонне! Пока все идет великолепно… Вот мы уже далеко в этой русской тайге, и жилья нет поблизости, и, главное, слежки… Никакой милиции… А тот ловкий мотоциклист, наверно, отдал богу свою грешную душу. Туда ему и дорога».

Он так задумался, что совсем забыл о своих спутниках.

Вепринцев думал о том, как скорее и легче добраться до Заречной сопки и Оленьего ложка. Теперь только эта мысль беспокоила его днем и ночью. Олений ложок! Сколько заключалось в этих словах! Отныне одному Вепринцеву была доступна тайна, один он держал в своих руках волшебный ключ счастья. Еще там, в Рыбаках, он начертил в своем блокноте, схематичную карту Заречной сопки и Оленьего ложка, дороги к ним, и теперь время от времени украдкой заглядывал в нее, чтобы проверить, насколько правильно ведут его проводники.

Дорога шла сейчас по крутому берегу неширокой бурной речушкки. Огромные окатные камни преграждали течение реки. Они, словно упрямые бараньи лбы, безуспешно и отчаянно боролись с неудержимым студеным потоком. Вода вокруг них бурлила и пенилась, как в кипящем котле. С берега к воде склонялись гибкие ветви чернотала, черемухи, пихты. В мелких прибрежных заводях, в травянистых отмелях без всякого страха паслись утиные выводки, задумчиво и важно стояли в воде линялые цапли, подкарауливая глупую рыбью молодь.

А дорога становилась труднее. По ней, видимо, редко проезжали: узкая колея была едва различима в траве, колеса гремели, а повозку подкидывало на камнях, на узловатых кореньях, вылезших на поверхность. Лес по обе стороны дороги был давно вырублен, и только редкие сосны и лиственницы, широко вскинув темные кроны, стояли, как живые и скучные памятники, напоминавшие о том, что здесь был когда-то дремучий лес. На его месте разрослось дикое беспорядочное разнолесье, из высокой травы кое-где торчали трухлявые пни.

Вдали показались какие-то полуразвалившиеся постройки, большая гора свинцово-серого отработанного песка. Оспан кивнул головой:

— Вот и Пихтачи…

— Что это значит? — спросил Вепринцев.

— Пихтачи-то? — вмешался штейгер, приподняв голову и растирая ладонью заспанное лицо. — Н-да, мил человек, Пихтачи… Это когда-то было золотое дно!..

Вепринцев поднялся, уселся на край подводы, спустив длинные, обутые в кирзовые сапоги ноги.

— Отсюда оно возами шло, золотишко-то… — продолжал штейгер, потряхивая всклокоченной головою. — Ба-а-альшое богатство здесь зачерпнул Дурасов. А теперь вот пустырь остался. Всю жизнь из земли вынули, а потом забросили… Хищник этот Дурасов, одно слово, безжалостный хищник… Эх, люди-люди, настоящие погубители…

— Ну, а сейчас кто-нибудь живет здесь?

— Лисицы да волки… Кто еще будет тут жить? Золота в земле нет — и работы нет, а человек — он живет ближе к работе, ближе к делу.

— Ну и дурак он, этот человек, — незлобно проговорил Стриж. — Умные люди приживаются там, где бабки водятся, деньжонки, значит.

— Да ведь это как сказать, — возразил штейгер, — без работы и денег нет, а мы с измалетства привыкли их зарабливать…

— Уметь жить надо, старина. А работа — дело нехитрое…

Вепринцев спрыгнул с повозки и широко зашагал рядом. После вчерашнего дождя он переоделся. На нем теперь была серая короткая куртка с застежкой «молния», черные с синим кантом брюки заправлены в сапоги, на голове — форменная фуражка с киркой и лопатой на околыше — настоящий геолог, каких много встречается в этих краях в летнюю пору.

— Вы, кажется, сказали, что это был богатейший рудник? — глядя на штейгера, спросил он.

— Еще бы! Я сам вел здесь горные работы, — с гордостью ответил штейгер. — Много положил сил и труда, а на кого?

— Черт возьми, очень интересно! — весело воскликнул Вепринцев, убыстряя шаг. — Я думаю, мы остановимся здесь и хорошенько посмотрим эту старую ямку. А?

— Ну что же… Как вам угодно, — покорно ответит штейгер, вопросительно поглядев на других спутников, — Слышь, дядя Оспан? Остановиться товарищи геологи желание поимели.

— А-а… Это можно, — отозвался Оспан, — это как раз подходящее… И коней бы подкормить не мешало.

Вепринцеву никогда раньше не доводилось впускаться в шахты, поэтому, когда они подошли к ветхой полуразрушенной клети и он заглянул вниз, сердце его защемило от страха. «Какая-то вонючая яма», — подумал он, глядя на гнилой, в белых пятнах плесени, сруб.

Шахта и на самом деле казалась страшной, это была скорее не шахта, а глубокий, невесть когда заброшенный колодец, в который в большой деревянной бадье примитивным воротком спускали рабочих на целый день, как каторжников.

— Как все постарело!.. — грустно вздохнул штейгер и с благоговением снял фуражку, будто стоял перед дорогой могилой. — А ведь какое хозяйство когда-то было, эх-ма…

Спускались они медленно, боязливо, по одному. Тагильцев не пошел с ними, — он что-то жаловался на ногу, — не полез в шахту и Оспан. Они ушли к берегу, где была разбита палатка и пущены пастись кони. Зато Илюша спустился с большой охотой.

Когда Вепринцев оказался в темной, глубокой выработке, ему стало вдруг жутко. Здесь было холодно, но душно. Из темных закоулков несло могильным смрадом и гарью. Отовсюду сочилась вода: с потолка, со стен; под ногами хлюпала студеная грязь.

— Сюда только самых больших грешников на пожизненное поселение сажать, — зябко ежился Стриж, поглядывая на крошечный кусочек неба над клетью.

— Да ведь и кто сюда шел-то по доброй воле? — рассудительно заговорил Гурий. — Мало было охотников. Кто тут работал? Беглые люди, каторжники. От большой нужды шел сюда народ, вот что…

Штейгер привычно продвигался по темному холодному коридору, освещая путь дымным смолистым факелом. Такие же дымные светильники несли Вепринцев, Илюша и Стриж.

— Вот она, восточная штольня, — пояснял штейгер, помахивая огнем. — Какая громадная жилища была здесь! Всю выдрали, как есть всю…

Крепи во многих местах подгнили и рухнули, то и дело по шахте прокатывался гул падающей породы; где-то слышалось журчание воды. Вепринцев понимал, что здесь на каждом шагу таится какая-нибудь коварная неожиданность, но он не мог отказаться от спуска в шахту, коль сам так легкомысленно внес это предложение. Да он, пожалуй, и не мог иначе поступить: ведь они же геологи, поисковики, едут в тайгу для того, чтобы обследовать старые месторождения золота, на которых давно прекращены работы. Он старался не отстать и, вобрав шею в плечи, неуверенно шагал за штейгером. Гурий вдруг остановился, прислонился к сырой холодной стене и, подняв над головой факел, посмотрел на светлую прожилку в черной, как уголь, породе.