Лев Колодный – Ленин без грима (страница 87)
…Видел я даму, что подписала эту депешу, Лидию Николаевну Фотиеву, похожую аристократической осанкой на пушкинскую «Пиковую даму», такую же старую и надменную. Она как консультант музея Ленина кратко отвечала на мои вопросы о ее службе в Кремле. Прожила почти век, и не мучили ее угрызения совести, что была «прикосновенна» к «красному террору», убийству многих аристократов, которых убивали только за то, что они родились князьями, графами, баронами, просто дворянами. Они попадали в застенки на законном основании и после другой знаменитой телеграммы, когда за подписью наркома внутренних дел поступил приказ о заложниках:
«…Из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейших попытках сопротивления или малейшем движении в белогвардейской среде должен применяться безоговорочно массовый расстрел… Все означенные меры должны быть проведены незамедлительно».
…Жил я в гостинице Академии наук вблизи Зимнего дворца, на улице Халтурина, того самого, что взорвал царский дворец, убив многих невинных людей, «прикосновенных» к царю, хозяину дворца. Ходил по соседним улицам, также названным при советской власти именами цареубийц — Желябова и Перовской, казненных за покушение. Никого из знакомых, родственников не брали в заложники, не преследовали. Никто не репрессировал Владимира Ильича после покушения на царя, в котором участвовал его старший брат Александр.
Что не мог помыслить император, помазанник Божий, недолго думая, повелел глава временного правительства, который незадолго до ранения разогнал Учредительное собрание и узурпировал власть.
Видел я однажды на юбилее старого большевика, другую не менее известную даму, Елену Дмитриевну Стасову, тоже из дворян, внучку известного музыкального громкокипящего критика-демократа Стасова. И она служила секретарем в ленинские годы, но рангом повыше, чем Фотиева, секретарем ЦК партии.
В день покушения на Ленина и Урицкого Стасова, как пишет в мемуарах, была введена в состав президиума Петербургской ЧК, стала чекисткой. Раз в неделю сутки дежурила в Чрезвычайной комиссии как член президиума.
«Обязанности мои, в основном, заключались в проверке списков арестованных и освобождении тех, кто случайно попал в эти списки. Часто аресты были неправильными, так как арестовывали по случайным данным (за „прикосновенность“! —
А если бы не проводил эту генеральную линию в гвардейском полку, просто служил, как все офицеры, что бы тогда с ним было в петербургской ЧК в те самые дни, когда служила там Елена Дмитриевна? Поставили бы его к стенке в подвале, как пятьсот заложников, казненных за выстрелы в Урицкого и Ленина, как раз в дни дежурства Елены Дмитриевны?
Спустя полгода перевели ее из питерской ЧК в Москву, на работу в ЦК, в марте 1919 года. Об этой своей деятельности бывшая чекистка вспоминает столь же кратко:
«Не исключено было, что партии придется вновь уйти в подполье… На всякий случай нужно было позаботиться о паспортах для всех членов ЦК и для В.И. Ленина, в первую очередь, обеспечить партию и материальными средствами».
Какие же это паспорта? Наверное, иностранные. На имя, очевидно, отнюдь не Ульянова, поскольку на любой границе с таким паспортом его бы арестовали. Значит, фальшивые паспорта.
Какие же были материальные средства?
Снова процитирую бывшего секретаря нашей партии:
«С этой целью было отпечатано большое количество бумажных денег царских времен (так называемых „екатеринок“, то есть, сторублевок с портретом Екатерины II). Их упаковывали в специально изготовленные оцинкованные ящики и передали на хранение в Петроград Николаю Евгеньевичу Буренину. Он закопал их, насколько я знаю, под Питером, где-то в Лесном…» Как и паспорта, деньги, значит, поддельные. Фальшивомонетное производство по заданию партии. Это не все.
Еще цитата из уст Елены Дмитриевны:
«Тогда же на имя Н. Буренина (как купца по происхождении) был оформлен документ о том, что он является владельцем гостиницы „Метрополь“. Сделано это было с целью материального обеспечения партии».
С целью, конечно, благородной. Но основа — подлог, фальшивые документы, обманные сделки. Как все знакомо нам по делам наших дней! Изготовление фальшивых документов не где-нибудь, а в стенах ЦК на Старой площади, коллекция фальшивых (или краденых?) печатей, коллекция паспортов, образцы подписей, штат граверов, художников, фабриковавших эти печати, подписи… Знакомо и «отмывание» партийных денег, как некогда вложение их в гостиницу «Метрополь». Ее стоимость после недавнего ремонта определена в десятки миллионов долларов. Тогда, в 1919 году, она была такой же ценной, как сегодня, только натуральнее: мебель, интерьеры из красного дерева, камня, везде картины лучших художников, зеркала, бронза…
Многие славные дамы из революционного подполья служили то в ЦК, то в ЧК, многие пламенные революционеры запросто переходили с Лубянки на Воздвиженку, где помещалось ЦК партии, становились из чекистов цекистами. Почему так легко и естественно они это делали? Да потому, что и там и здесь занимались, по сути, одним делом. Ленинизм, который они исповедовали теоретически, подготавливал их к чекизму, которым им приходилось заниматься практически. Только последний — более жесток, кровав, но так и должно быть, на то и высшая стадия ленинизма.
Потому так естественны эти метаморфозы, и постоянно органы пополнялись членами партии. Краеугольный камень ленинского учения есть не что иное, как массовый террор, иными словами — до боли родная диктатура пролетариата.
Ленин с первых дней власти знал, что впереди у него не день, не два, а целый исторический период, который «характеризуется, следовательно, систематическим насилием над целым классом (буржуазией), над его пособниками». А как же иначе, без массового террора, можно подавить целый класс и еще большее число пособников, к коим можно причислить кого угодно: солдат, мобилизованных в белые армии, рабочих, бежавших в деревню, чтобы не умереть с голоду, крестьян, прятавших хлеб, чтобы прокормить детей, спасти зерно для будущего сева.
Ленин верил: чем «тверже, беспощаднее» насилие, тем «успешнее будет подавление». Где террор — там успех! Где террор — там победа! Это в его глазах средство достижения любой цели. Насилие служило той палкой, что выручала во всех случаях жизни. Поэтому было естественным главу ВЧК и НКВД, обер-мастера террора, назначить также наркомом путей сообщения, чтобы восстановить разваливавшийся транспорт. После смерти Ленина главу органов назначают, без отрыва от Лубянки, руководить всем народным хозяйством! Как только возникала новая задача в любом деле, предпринимаемом Лениным, так немедленно вспоминали о терроре.
Сколько раз большевики пытались отменить смертную казнь!? А она непременно возрождалась! Ее в дверь — декретом, она в окно — явочным порядком. Позднее, в 1922 году, Ильич совсем забыл об обещании отменить казни.
Чем больше читаешь ленинские документы, статьи, служебные записки, тем глубже осознаешь, что ярым возбудителем террора, его вдохновителем и организатором был не Феликс Эдмундович, его интеллектуальные подручные, члены разных коллегий чрезвычаек. Самым беспощадным был любимый вождь!
…Попался ему на глаза в мае 1918 года, в дни мирной передышки, приговор Московского ревтрибунала по делу взяточников. И показался он вождю мягким. Тут же пишется записка — приказ наркому юстиции: «Необходимо тотчас с демонстративной быстротой внести законопроект, что наказание за взятку (лихоимство, подкуп, сводка для взятки и пр., и т. д.) должно быть не ниже десятка лет тюрьмы и, сверх того, десяти лет принудительных работ».
Десять лет тюрьмы плюс десять лет лагеря. В сумме двадцать лет! Вот такой закон предлагает юрист по образованию. Через несколько дней подписывает декрет о борьбе со взяточничеством, где шестой пункт поверг в изумление всех юристов, поскольку начинался со слов: «Настоящий декрет имеет обратную силу…»! Вот где зарыта та собака, что громко залаяла спустя полвека, когда верный ленинец, товарищ Хрущев возжелал суровее покарать после приговора суда валютчиков-фарцовщиков Рокотова и Файбишенко. Ему приговор показался, как когда-то вождю, мягким. Прецедент-то, оказывается, был в ленинской юриспруденции, в ленинской теории чекизма!
Живы еще люди, которые помнят, как кричал мальчишка Файбишенко, когда его из камеры смертников волокли на расстрел после повторного суда и хрущевского закона, получившего обратную силу… Так точно кричали гимназисты и юнкера, приказчики и поручики, все другие «прислужники» буржуазии, когда их уводили из камер в подвалы для расправы, которая отличалась от пугачевской тем, что Ленин, пролетарский вождь, не творил ее сам, доверял важное дело рядовым партийцам.
Куда бы ни направляли карающий меч чекисты, будь то в сторону взяточников и спекулянтов, то есть жителей городов, впавших в голод и нищету, будь то в сторону восставших крестьян, бунтовавших, когда отнимали у них зерно по ленинскому декрету, Ильич зорко следил, чтобы меч этот никого не щадил.