Лев Колодный – Ленин без грима (страница 62)
По другой причине взорвали в Александровском саду бетонный памятник Робеспьеру напротив грота. В него бросили ручную гранату. Отсидевшая долгий срок в лагерях автор этого памятника Сандомирская как-то явилась в редакцию «Московской правды» и показала сохранившуюся у нее чудом фотографию.
Все другие памятники из глины, гипса тихо убрали. Сняли с Сенатской башни мемориальную доску, отправив в музей. Перед этой башней в ленинской Москве высилась фигура рабочего, правее места, где появился мавзолей Ленина. На кубическом постаменте стоял, высоко подняв вверх правую руку со сжатой в кулаке кепкой, в распахнутом бушлате и в сапогах рабочий, указывающий путь угнетенным массам. В другой руке его была кувалда.
Не знаю, как массы, а многих талантливых художников Ильич увлек своей идеей. «На мою долю выпало счастье принимать участие в осуществлении ленинского плана монументальной пропаганды. Я горд этим, — пишет Сергей Коненков, в чьем таланте никто не сомневается. — Я помню, как рабочие приставили лестницы, приступая к разрушению массивного истукана — памятника Александру II в Кремле. Затем таким же образом развалили и увезли памятник Александру III у храма Спасителя». Как видим, никакого сожаления у бывшего действительного статского советника, академика Императорской академии художеств Коненкова нет.
На том месте, где высилась фигура царя Александра II, Ильич предлагал соорудить статую Льва Толстого, «зеркала русской революции», по его словам. Ну а установили памятник тому, кто приказал разрушить статую Опекушина, то есть Ильичу. Традицию сносить монументы унаследовала власть в эпоху Ельцина: памятник Ленину в Кремле демонтировали.
На штыках латышских стрелков
Переехав после «Националя» в Кремль, глава правительства подписывает «Инструкцию выдающим и подписывающим пропуска в помещение Управления делами Совета народных комиссаров». Очевидно, существовали и другие, более ранние и поздние, такие инструкции, с каждым разом все ужесточающие режим входа в Кремль, некогда свободный для доступа любого жителя города и гостя, будь то российский поданный или иностранец, желавший пройти по стенам и башням крепости, подняться на колокольню Ивана Великого, куда водили экскурсантов, посетить парадные залы Большого дворца, куда был доступ.
Режим ужесточался по настоянию комендатуры, где верховодил бывший балтийский матрос Павел Мальков. Вожди любили приближать к себе матросов, олицетворявших революцию, использовали их как посыльных, курьеров, секретарей. Свои матросы были на первых порах в Смольном у Ильича и у Льва Троцкого. Малькова выдвинул Свердлов. По службе комендант подчинялся ему, но был у него еще один неформальный начальник — глава чекистов, Феликс Эдмундович, поручавший преданному Павлу самые щекотливые и тайные дела, о чем я упомяну дальше. В первые дни после вступления в должность начал наводить он во вверенном ему хозяйстве революционный порядок. А в хозяйство это входили дворцы, соборы, монастыри, церкви, дома, хранилища драгоценностей — словом, весь Кремль.
Нужно было сохранить вверенное имущество, а кроме того — драгоценные жизни вождей, переехавших на постоянное жительство в Кремль. Вслед за прокурором сбежали из своих казенных квартир и другие должностные лица. Пришлось уехать тем, кому, казалось бы, ничего не угрожало, как, например, автору двухтомной книги о Кремле Бартеневу. К нему домой приходили учиться игре на рояле, за пропусками следовало обращаться в комендатуру… Узнав о том, что такой известный и заслуженный человек решил уехать, Ленин предложил ему помочь и прислал красноармейцев, погрузивших рояль и прочее имущество на поданный казенный грузовик. Дал даже историку «охранную грамоту», чтобы у него на новой квартире не отняли рояль и книги для нужд какого-нибудь рабочего клуба.
Но так повезло не всем из жителей Кремля.
«Немало хлопот доставляло мне первое время кремлевское население, — пишет в „Записках коменданта Кремля“ Павел Мальков. — Кого только тут не было весной 1918 года! В Кремле жили и бывшие служащие кремлевских зданий со своими семьями — полотеры, повара, кучера, судомойки и т. д. — и служащие некогда помещавшихся в Кремле учреждений. Все они, за исключением стариков-швейцаров, давно в Кремле не работали».
Под швейцарами комендант подразумевает бывших отставных николаевских солдат, охранявших и убиравших царские дворцы — Большой и Малый Николаевские и Потешный дворец, обставленные замечательной мебелью, украшенные картинами, бесчисленным количеством дорогих вещей. Они охраняли Оружейную палату, наполненную драгоценностями и историческими реликвиями, Кавалерские корпуса, где были жилые помещения с казенным имуществом. В них обитали во время приездов царя и его семьи свита, офицеры охраны.
«Но больше всего хлопот и неприятностей доставляли мне монахи и монахини, так и сновавшие по Кремлю в своих черных рясах. Жили они в кельях Чудова и Вознесенского монастырей, приткнувшихся возле Спасских ворот.
Подчинялись монахи собственному уставу и своим властям. С нашими правилами и требованиями считались мало, свою неприязнь к советской власти выражали чуть ли не открыто. И я вынужден был снабжать эту в подавляющем большинстве враждебную братию постоянными и разовыми пропусками в Кремль. Вот и охраняй, и обеспечивай Кремль от проникновения чуждых элементов».
Эти «чуждые элементы», как выразился Мальков, обитали в стенах Кремля еще в те времена, когда его окружали дубовые стены, шестьсот лет, с тех пор, как митрополит Алексей основал Чудов монастырь, по словам коменданта «приткнувшийся» у Спасских ворот. Противостояние монахов и комендатуры закончилось тем, что Мальков поставил перед Свердловым ультиматум:
— Пока монахов из Кремля не уберут, я ни за что поручиться не могу.
Тот сразу согласился с предложением коменданта. Последнее слово, конечно, было за Лениным. И оно было произнесено:
— Ну что же. Я не против. Давайте выселяйте. Только вежливо, без грубости!
Начали монахи выезжать из Кремля, обливаясь горючими слезами. Стены, кладбища, алтари, иконы древних монастырей для каждого из них являлись священными, все наполнялось особым, высоким смыслом. Многие из монахов были людьми в преклонном возрасте, прожили в обителях десятки лет. Ко всем бедам прибавилось такое, о чем монахи и помыслить не могли. Комендант затребовал описи «народного имущества» и заявил, что ценности, являющиеся народным достоянием, вывозить категорически запрещается. Естественно, что и эта акция была спланирована с ведома Ильича.
Уезжая, монахам кое-что удалось спасти, унести с собой. Но не тут-то было. Сличив опись с тем, что осталось в монастырях, комиссия выяснила, что нет в наличии митры золотой с бриллиантами, принадлежавшей патриарху, не оказалось пятнадцати золотых панагий, нагрудных икон, золотых крестов… Все эти ценности были доставлены в резиденцию патриарха Тихона, в Троицкое подворье в районе Трубной площади. Вот сюда, в покои патриарха, за «народным достоянием» и явился с отрядом чекистов бравый комендант.
— Нехорошо, — сказал он патриарху, — получается. Поверили мы монахам на слово, а они все наиболее ценное похитили. Ведь там и исторические ценности были, теперь же спустят их на толкучке, и поминай как звали.
Вот такие слова пришлось выслушать патриарху от коменданта.
Чем все кончилось — известно. Засланный в среду монахов агент выведал, где прячут реликвии.
«Ценности я отнес в ЧК, а отцом-экономом (прятавшим реликвии
Где эти ценности, отнесенные в ЧК Мальковым? Где Чудов и Вознесенский монастыри? Вопрос, конечно, риторический. Каждый теперь знает, где они. Только в памяти, только на бумаге, сохранившей их образы. Если сбудется высказанное пожелание президента России Владимира Путина, эти монастыри воссоздадут.
Ушли из Кремля монахи. Закрыли ворота перед священниками всех соборов и церквей, где служба прекращалась только в дни нашествия французов, пожара Москвы. Надо ли говорить, какое значение для верующих, а их насчитывалось миллионы, имели Успенский и Архангельский соборы, все другие храмы, красующиеся на Боровицком холме. Двери для верующих были захлопнуты. Естественно, что в «Биохронике» не отмечен день, когда храмы Московского Кремля прекратили деятельность и Русская православная церковь лишилась главных соборов, в одном из которых хоронили митрополитов и патриархов.
Перед грядущей Пасхой по Москве поползли слухи, что церкви осквернены, а сокровища разграблены. Поэтому, когда духовенство обратилось к правительству разрешить пасхальное богослужение в Кремле, оно получило согласие. Латышские стрелки оцепили все правительственные здания, ворота Троицкой и Никольской башен открылись свободно, как прежде, никто не спрашивал пропуска. Со всех концов Москвы потянулись люди. В ту ночь вышел на Соборную площадь и никем не замеченный вождь, подошел вместе с управделами к дверям Успенского собора, откуда должен был выйти патриарх, чтобы возглавить крестный ход. Глядя на толпу верующих, на процессию, вышедшую с хоругвями и иконами, Ленин изрек приговор, вынесенный Русской православной церкви: