Лев Колодный – Ленин без грима (страница 49)

Вслед за рабочим-телефонистом начали нанимать на службу секретарей, телефонисток, делопроизводителей, уборщиц… Собрали по комнатам огромного института разную мебель, прежде служившую классным дамам, воспитанницам. Тогда установилась традиция, что управделами каждый день докладывал «решительно обо всем, что за истекший день было сделано», давал на визу множество бумаг.

У дверей Ленина поставили часовых, проверенных красногвардейцев, которым запретили пускать кого бы то ни было, «кроме лиц по особому списку». Одним словом, новая государственная машина поехала, скрипя несмазанными колесами.

Глава пятая

Как разваливали Россию

После выхода из подполья и явления в Смольном Ильич публично о социализме заговорил в первой же речи, которую произнес днем 25 октября, еще когда в Зимнем дворце заседало Временное правительство. Вождь выступил без парика не перед делегатами II Съезда Советов, а перед Петроградским Советом, бравшим власть в городе, и обещал собравшимся, что они первым делом учредят придуманный им «рабочий контроль», что начнется борьба за социализм. Большинство участников Октябрьской социалистической революции очень смутно представляли, что такое социализм. В этом отношении они мне очень напоминают участников многотысячных демонстраций на Манежной площади, требовавших перемен. К чему они приведут — мало кто знал, включая Бориса Ельцина.

Вождю революции приходилось часто втолковывать слушателям, что он понимает под понятием «социализм». А чтобы идеи, как гвозди, вбить в голову, выражался предельно коротко, упрощенно и афористично, что умел делать лучше всех большевиков.

Спустя неделю после переворота, развивая излюбленную идею перед теми же слушателями, к которым прибавился новый ВЦИК, заседавший постоянно в перерыве между съездами Советов (реанимированными в наши дни, на свою беду, Михаилом Сергеевичем и его соратниками под названием Съезд народных депутатов), Владимир Ильич говорил конкретно. И его речь мне напомнила речи бывших руководителей страны, призывавших к прямым контактам предприятий, минуя дискредитированные советские хозяйственные органы. Цитирую:

«Пусть рабочие берутся за создание рабочего контроля на своих фабриках и заводах, пусть снабжают они фабрикатами деревню, обменивают их на хлеб. Ни одно изделие, ни один фунт хлеба не должен находиться вне учета, ибо социализм — это, прежде всего, учет. Социализм не создается по указам сверху. Его духу чужд казенно-бюрократический автоматизм; социализм живой, творческий, есть создание самих народных масс».

Призыв обменивать фабрикаты, произведенную готовую промышленную продукцию на хлеб есть не что иное, как злосчастный бартер, когда деньги перестают играть присущую им роль, разрушается нормальный механизм экономики. Но что мог обменять путиловский рабочий, производивший тяжелые пушки? Можно ли пушки обменивать на хлеб и на масло?

Впервые Ленин публично проинформировал питерских рабочих, советских парламентариев, и присутствовавших на заседании фронтовиков, что социализм — это учет. А учет необходим, чтобы государство рабочих и крестьян могло все произведенное распределять так, как нужно.

В другой раз Ильич, определяя суть нового строя, дал другую формулировку: «Гвоздь строительства социализма — в организации». Поэтому очень ценил такие фигуры, как Яков Свердлов и Иосиф Сталин, обладавшие феноменальной памятью, державшие в голове тысячи фамилий, цифр, быстро принимавшие нужное решение.

Через два года после первых деклараций о социализме, когда все было перестроено, то есть развалено, Ильич рифмовал социализм не с учетом и организацией. Когда эпидемии уносили тысячи жизней, бросил в массы очередной лозунг: «Или вши победят социализм, или социализм победит вшей». Вот такой вшивый социализм наступил в России через два года после октября 1917 года.

Первое заседание правительства состоялось спустя неделю после утверждения, да и, по сути, заседанием не выглядело. Председатель Моссовета Ногин, назначенный наркомом, приехал из города, где началась гражданская война, произошел обстрел Кремля. Он доложил о ходе боев, предложил пойти на уступки, контакт с другими социалистическими партиями. По словам Ногина, на город обрушилось «около 1500–2000 снарядов 3-дм», как помечено в протоколе заседания, начались пожары, «настроение населения Москвы страшно озлобленное», «наши солдаты, оставленные на Театральной площади, перепились».

В конце заседания неопытный секретарь не смог вести протокол, потому что все заговорили «вразброд», взволнованные вестью о бомбардировке Кремля. По адресу заколебавшихся Ильич обронил: «Что же, революция пойдет мимо них».

Второе заседание правительства произошло двенадцать дней спустя, когда Питер отбил первые попытки военных вернуть власть. Сейчас многие недоумевают, как удалось Ленину удержаться. Думаю, это ему удалось не только потому, что сочинил декреты о земле и мире, и измученные войной солдаты и получившие землю крестьяне пошли за большевиками. Умел Владимир Ильич побеждать в самых трагических обстоятельствах.

Вот эпизод первых дней новой власти, когда шли бои на подступах к Питеру. Вызывает Ленин глубокой ночью молодого парня, секретаря Совнаркома, и приказывает ему вместе с другим товарищем отправиться тотчас же и организовать ломовой обоз, который мог бы подвезти снаряды из арсенала Петропавловской крепости на передовую. Дошлый секретарь поднял кого-то из Союза транспортников и достал у него адреса… ломовых извозчиков. Той же ночью стали, как вспоминал бывший секретарь Совнаркома Николай Горбунов, «„ломиться по всем дворам и домам, мобилизуя извозчиков, где уговорами, где угрозой“. К рассвету обоз появился у ворот Петропавловской крепости».

Мог ли «душка» Керенский поднять ночью извозчиков, послать из своего окружения по домам, по дворам угрожать извозчикам расстрелом?

В середине ноября по старому стилю у большевиков не стало наличных. До тех пор деньги им практически не требовались, извозчикам ни рубля не заплатили за перевозку снарядов. Тому же Николаю Горбунову, хорошо себя проявившему, Ильич дал другое задание, никак не связанное с исполнением прямых секретарских обязанностей.

Вот что он написал: «Владимир Ильич вручил мне декрет за собственноручной подписью… с приказом Госбанку вне всяких правил и формальностей и в изъятие из этих правил выдать на руки секретарю Совета народных комиссаров 10 миллионов (это ошибка памяти — в опубликованном в „Известиях“ декрете 14 ноября речь идет о 25 миллионах) рублей в распоряжение правительства».

Декрет, лист бумаги с подписью Ленина, должен был сыграть роль аккредитива! И сыграл. «Если денег не достанете, не возвращайтесь», — сказал Ленин Горбунову и комиссару при Госбанке Валериану Осинскому. Они по-комиссарски и выполнили задачу, угрожая Красной гвардией, как вспоминал позднее Горбунов, проникли в кассу банка и заставили кассиров выдать требуемую сумму. «Мы производили приемку денег на счетном столе под взведенными курками оружия солдат военной охраны банка. Был довольно рискованный момент, но все сошло благополучно. Затруднение вышло с мешками для денег. Мы ничего с собой не взяли. Кто-то из курьеров, наконец, одолжил пару старых больших мешков. Мы набили их деньгами доверху, взвалили на спину и потащили в автомобиль».

Так без охраны, «вне всяких правил и формальностей» привезли мешки с деревеневшими с каждой минутой рублями и отдали их Ильичу, после чего оказались миллионы в платяном шкафу.

История так и вершилась, без всяких правил и формальностей, то есть без закона и порядка. Тот же секретарь получил право, войдя в доверие, давать от имени Ленина телеграммы-директивы на места в ответ на их запросы. «Посылайте от моего имени и через десятую телеграмму показывайте мне». В другой раз секретарь получил десять чистых бланков с подписью главы правительства, имея право вписывать экстренно-срочные распоряжения.

Все это создавало вокруг вождя атмосферу необыкновенной игры, которая шла по одному им установленному правилу, точнее, без всяких правил, известных прежде. Счет в игре шел по-крупному. Расплачиваться пришлось в конце концов не рублями, а жизнью. И Горбунов, и Осинский, и сотни других участников действа в Смольном закончили свой азартный путь на Лубянке, удостоившись в биографических хрониках, приложенных к томам «Воспоминаний о Владимире Ильиче Ленине», стандартных формулировок: «Был необоснованно репрессирован. Реабилитирован посмертно и восстановлен в партии».

Да, правила новые устанавливал Ильич, хотя не уставал везде повторять, что социализм не создается по указам сверху, и ему чужд казенно-бюрократический автоматизм. Собственноручно написал инструкцию «Обязанность часового при Председателе Совета народных комиссаров» из четырех пунктов, запретив пропускать к нему всех, кроме народных комиссаров: остальные могли входить только с разрешения хозяина кабинета.

Вначале этот кабинет делили Ленин и Троцкий. Потом Лев Давидович организовал свой комиссариат в другой комнате. «Кабинеты Ленина и мой, — писал Троцкий, — были в Смольном расположены на противоположных концах здания. Коридор, нас соединявший или, вернее, разъединявший, был так длинен, что Ленин, шутя, предлагал установить сообщение на велосипедах. Мы были связаны телефоном. Я несколько раз на дню проходил по бесконечному коридору, походившему на муравейник, в кабинет Ленина для совещаний с ним. Молодой матрос, именовавшийся секретарем Ленина, непрерывно бегал, перенося мне ленинские записки…»