Лев Колодный – Ленин без грима (страница 43)
Никем не узнанный Ильич прибыл в Выборг. Тут, пожив некоторое время, еще раз (в который!) начал гримироваться. «Смастерил парик, сделавший нашего Ильича неузнаваемым финским пастором», — это свидетельство мастера, исполнившего парик. Таким вот пастором и приехал к пастве в Питер, где о нем уже не так часто вспоминали в печати. Зажил на чужой квартире. Никто, кроме Крупской, Марии Ильиничны и телохранителя, к нему не ходил.
Сам уходил, куда хотел, в парике. Так, ушел на квартиру меньшевика Суханова, на заседание ЦК, где двенадцать членов ЦК решали, начать ли вооруженное восстание или нет. Десять — за. Двое — против. Таким раскладом вынесен был смертный приговор Российской республике. В учебниках истории СССР об этом писали. Но замалчивали, что это заседание ЦК не имело кворума, в нем принимали участие всего 12 человек из 29. Меньше половины членов ЦК. На том историческом заседании среди ближайших учеников и соратников, а было их всех вместе двенадцать, как за столом тайной вечери Христа, среди самых доверенных лиц сидел Ленин за столом собрания… в парике. «Этот паричок не был чудом парикмахерского искусства и иногда в самые неподходящие моменты сползал с головы», — пишет Григорий Сокольников, тот, кто среди десяти голосовал «за». (И его Сталин расстрелял…)
Последний раз Ленин воспользовался париком, гримом в ночь с 24 на 25 октября. Тогда ему помогал не парикмахер, артист, а телохранитель и посыльный в одном лице Э. Рахья, из финских рабочих, ставший профессиональным революционером. «Для безопасности решили все-таки замаскироваться. Поскольку имелась возможность, переменили на нем одежду, — пишет Рахья, — перевязали щеку достаточно грязной тряпкой, на голову нацепили завалящуюся кепку». Грязную-то тряпку зачем? Неужели чистая не сгодилась бы?
И с двумя поддельными пропусками пошли в Смольный. Нарвались на патруль. Рахья предъявил документы, а Ленин, не останавливаясь, устремился вперед. За ним никто не погнался, да и Рахья отпустили, в темноте не разобравшись, что пропуска «грубо подделаны», резинкой стерты подлинные фамилии, вместо в них вписаны фамилии несуществующих членов Петроградского Совета, да так, что чернила расплылись. Но кто ночью мог увидеть эти пятна, эту подделку? Никто.
В Смольном Ильич, не снимая парик, устремился в комнату № 71, где заседал Военно-революционный комитет. Сюда мог войти каждый, кто хотел. Меньшевик Дан сразу узнал Ленина. Известный нам Владимир Бонч-Бруевич, хозяйничавший в Смольном на правах коменданта, поставил охрану у дверей… В ночь с 24 на 25-е Ильич заночевал в Смольном на полу какой-то комнаты. На этот раз с ним рядом оказался не Григорий Зиновьев, а Лев Троцкий, глава Петроградского Совета, чей Военно-революционный комитет брал власть.
Больше парик Ленину при жизни не понадобился. С того дня его образ творили Бонч-Бруевич, сотни, тысячи других мемуаристов, публицистов, писателей, скульпторов, художников. Они создавали образ гения, великого вождя трудящихся.
…Последний раз гримом на лице Ильича занимались, когда его клали в гроб. Там он по сей день.
Первый миф Октября
С чего начать рассказывать о том, что сделал Владимир Ильич Ульянов-Ленин, взяв власть в свои руки? Начну с упомянутого эпизода, произошедшего на квартире меньшевика Николая Суханова, где состоялось конспиративное заседаний ЦК партии большевиков, на котором большинством голосов было принято решение — вооруженным путем свергнуть Временное правительство и захватить управление Россией. (Хозяина квартиры расстреляли, помытарив в застенке в 1940 году. —
Да, тогда над оппозицией, а то были Лев Каменев и Григорий Зиновьев, будущие губернаторы «красной Москвы» и «красного Питера» и будущие смертники Лубянки, еще дружески подтрунивали, шутили. Но не на это хочу обратить особое внимание. А на колбасу и сыр, поданные с чаем и сахаром, в качестве бутербродов. Значит, и хлеб еще наличествовал в «квартирке литератора», где нашлось место для собрания двенадцати членов ЦК. Нашлось для них чем позавтракать.
Все мы знаем из истории, кто ее учил, конечно, что через пару лет после этого заседания ЦК партии большевиков, по словам Коллонтай, «перевернувшего судьбы мира», народный комиссар продовольствия упал в голодном обмороке на глазах у коллег во время заседания правительства. В обморок падали многие люди от недоедания, голода и умирали от него. Но тогда, в октябре 1917 года, жизнь хотя и становилась день ото дня труднее, продуктов не хватало, многие бедствовали, тем не менее магазины торговали и колбасой, и сыром, и другими продуктами, вскоре перешедшими в разряд воспоминаний. В реальной жизни их не стало.
Приведу на эту же тему другой эпизод из московской жизни, зафиксированный писателем Константином Паустовским, на глазах которого шел бой у Никитских ворот, в дни захвата власти большевиками в Москве. На первом этаже дома, где будущий писатель снимал комнату, располагался продовольственный магазин, брошенный в дни боев хозяином.
«До сих пор помню этот магазин», — писал Паустовский спустя много лет после Октября 1917 года в «Повести о жизни».
Прежде чем продолжить цитирование, скажу, что жильцы дома, съев запасы продуктов, на пятый день сбили топором замок и стали по очереди по ночам бегать в магазин, где «набирали сколько могли колбас, консервов и сыра». Есть, конечно, объективные данные, статистические материалы о падении производства в России, о всеобщем кризисе народного хозяйства на четвертом году мировой войны, который привел к первой, Февральской, затем ко второй, Октябрьской, революции. Никто не спорит, революции — события объективные, происходят не по воле одного человека, в нашем случае В.И. Ленина. Но характер у них разный. Что красноречиво показывают воспоминания писателя. Спустя девять месяцев после начала Февральской революции, при наступившей в России свободе, гласности, демократии, начавшегося развала империи в столицах функционировали продовольственные магазины. И в них продавали сыр и колбасу. Итак, цитирую Константина Паустовского дальше:
«На проволоке висели обернутые в серебряную бумагу копченые колбасы. Красные круглые сыры на прилавке обильно политы хреном из разбитых пулями банок. На полу стояли едкие лужи из уксуса, смешанного с коньяком и ликером. В этих лужах плавали твердые, покрытые рыжеватым налетом маринованные белые грибы. Большая фаянсовая бочка из-под грибов была расколота вдребезги.
Я быстро сорвал несколько длинных колбас и навалил на руки, как дрова. Сверху я положил круглый, как колесо, швейцарский сыр и несколько банок с консервами».
По пути на второй этаж, где юношу ждали другие жильцы, пуля пробила одну из банок, и из нее вылилось томатное пюре.
Значит, у Никитских ворот в одном из многих московских магазинов наличествовали такие вот деликатесы — твердокопченые колбасы, швейцарский сыр, коньяк, ликеры и все такое прочее. Конечно, не всем они были доступны каждый день. Хозяин дома хранил на кухне мешок с черными сухарями. Значит, хлеба не хватало. Но никто из министров Временного правительства в голодный обморок не падал…
Когда бой закончился, юнкера и офицеры, старавшиеся пробиться с Арбата на Тверскую, сдались, тогда, как пишет Паустовский, заиграла победная музыка.
«С Тверской несся в холодной мгле ликующий кимвальный гром нескольких оркестров:
Сомнительно, чтобы после кровавого боя, на месте, где летели пули и снаряды, откуда-то вдруг появился духовой оркестр и заиграл «Интернационал». Но писатель вправе сочинять то, что хочется. Все в Москве случилось без бравурной музыки, слишком много жертв она принесла ради советской власти, и в Питере картина складывалась трагично.
Вооружившиеся люди, бравшие Зимний, отстоявшие дом генерал-губернатора на Тверской от захвата его силами, верными Временному правительству, полагали, что идут они в последний бой и освобождаются от насилия и всех бед, в том числе от голода… Они поверили заверениям Ленина, высказанным им в многочисленных публикациях, предшествовавших Октябрю, что, взяв власть, большевики наведут в стране немедленно порядок, закончат тотчас войну, дадут крестьянам землю, а рабочим хлеб и все другие припасы, которых им не хватало, отнимут богатство у капиталистов и помещиков и распределят его между всеми нуждающимися, после чего наступит «мир — хижинам, война — дворцам». Но мира вместе с войной не бывает.
Итак, вернемся к нашему главному герою и посмотрим, что он делал в самые решающие дни своей жизни в Смольном, придя туда в гриме и парике, с документами на имя рабочего. Без разрешения ЦК, вопреки ему, уйдя с подпольной квартиры, явился часов в 9 вечера, по новому стилю 6 ноября, то есть 24 октября по старому стилю, когда еще не было ясно, чья возьмет. Но маховик восстания был запущен рукой ставшего к тому времени большевиком Льва Троцкого, председателя Петроградского Совета.