Лев Колодный – Ленин без грима (страница 34)

До ареста Ленин успел отбить телеграмму в Краков полицейскому начальству с жалобой: «Здешняя полиция подозревает меня в шпионаже… Я эмигрант, социал-демократ. Прошу телеграфировать Поронин старосте Новый Тарг во избежание недоразумений». Неизвестно, как бы обернулось дело, сколько бы пришлось в те суматошные дни начала войны просидеть в тюрьме, если бы не ходатайства депутатов парламента, социалистов, представителей той самой «оппортунистической» партии, которых столь презирал основатель большевизма. Дважды социалист-депутат Виктор Адлер, лидер австрийских социал-демократов в парламенте, наносил визиты министру внутренних дел в Вене по поводу арестованного Ульянова.

Решающий довод, который возымел действие, состоял в том, что ходатаи представляли арестованного русского противником Российской империи.

— Уверены ли вы, что Ульянов враг царского правительства? — спросил Виктора Адлера министр внутренних дел.

— О да, — ответил депутат, — более заклятый враг, чем ваше превосходительство.

В результате напора с разных сторон на австрийские власти дело до военного суда не дошло, перед заключенным камеры № 5 распахнулась дверь на свободу.

…Я вот думаю, попадись тетради со множеством цифр, статистическими таблицами, «сопоставлениями» Австрии, Венгрии, Германии, которые наш писатель собирал для очередной статьи, попадись они в руки чекистских следователей, обладателей партбилетов с профилем Ильича, вышел бы иностранец так просто из камеры? Стало бы за него дружно заступаться в условиях военного времени, да даже в мирные дни, столько разных деятелей, попадавших таким образом в поле зрения полиции?

Сколько разных иностранцев, проявлявших невинный статистический интерес к социалистической державе, поплатилось жизнью за свое любопытство!

Даже в маленькой провинциальной тюрьме, куда угодил Ленин, уголовные преступники находились в изоляции, отделялись от тех, кто подозревался в правонарушениях, кого можно было причислить к заключенным по политическим мотивам. Их жизни не угрожали испытания, которые обрушивались на голову обвиняемых по ленинской 58-й статье Уголовного кодекса, когда их помещали в одни камеры с убийцами, грабителями, «ворами в законе» и другими «авторитетами».

Между прочим, в советском лагере уголовники прикончили соратника Ильича, избежавшего по приговору суда расстрела, известного интернационалиста, деятеля нескольких коммунистических партий, вождя Коминтерна Карла Радека. (Как раз к нему пришлось обращаться за помощью после выхода из новотарговской тюрьмы.) То ли несчастному вбили, спящему, гвоздь в ухо, как это описано Василием Гроссманом, то ли накинули удавку на шею, то ли убили каким-то другим испытанным способом. Такая возможность появилась у убийц потому, что именно в концлагерях СССР преемники вождя перемешали уголовных преступников с политическими заключенными, потому что не признавали за последними никаких прав, какие они всегда получали в тюрьмах царских. И, как видим, имели в австрийских, где жена могла навещать Владимира Ильича каждый день. За двенадцать дней заключения она встречалась с ним двенадцать раз! Сколько раз в году имеют право на свидание с женами наши зэки?

По воспоминаниям Крупской, сокамерники, собратья по несчастью, убедившись в талантах нечаянного адвоката, дали ему прозвище Бычий Хлоп, что в переводе с польского на русский не имеет ничего общего с быками, а значит всего лишь — «крепкий мужик»… По-видимому, такой титул нравился нашему герою, он не преминул жене сообщить о своем прозвище, которое ненадолго пристало к нему, став в один ряд с Петербуржцем, Стариком, Отцом и подобными кличками.

Выйдя из тюрьмы, не став дожидаться поезда, стремясь поскорее уехать подальше от тюрьмы, наняли супруги Ульяновы подводу и затрусили в ней в свой деревенский дом, чтобы срочно собраться в дальнюю дорогу.

Требовалось быстрее уезжать из Австрии, что и было сделано после получения паспорта. Перед отъездом пришлось потратить много сил на то, чтобы заполучить деньги, поступившие из России по завещанию от покойной тети Крупской, одинокой учительницы.

«…Моя мать стала „капиталисткой“, — пишет не без иронии Надежда Константиновна. — У нее умерла сестра в Новочеркасске, классная дама, и завещала ей свое имущество — серебряные ложки, иконы, оставшиеся платья и 4 тысячи рублей, скопленных за 30 лет педагогической деятельности». За один рубль при обмене давали 1,6 франка. На пять франков в день супруги Ульяновы жили в курортном пансионе.

На тетушкины деньги, по словам Крупской, жили «главным образом во время войны», да еще от них кое-что осталось… Из воспоминаний о жизни в Шушенском мы знаем, что корова в Сибири стоила десять рублей… К чему все мои подсчеты, читатель, конечно, догадался. Классная дама в провинции накопила довольно приличную сумму, какую с 1917 года не накопил в стране ни один учитель, будь он хоть семи пядей во лбу. И это в государстве, основатель которого заявлял: «Мы поднимем народного учителя на такую высоту, на которой он никогда прежде не стоял».

К наследству тетушки мы еще вернемся, когда речь пойдет о событиях 1917 года, а пока перенесемся в Швейцарию. На этот раз поселились не в «проклятой Женеве», а в Берне, немецкоязычном городе страны, где так блестяще решены национальный и многие другие сложнейшие вопросы, которые не могут веками решить другие государства. В Швейцарии четыре государственных языка. (Украина, рвущаяся в Европу, развязала гражданскую войну в своей державе, отняв у русскоговорящего народа право на второй государственный язык!)

Оказавшись в тихой, мирной стране, Ильич стал вырабатывать стратегию и тактику партии, все внимание обращая на проблему мировой войны. Во-первых, развивал мысли, уже известные со времени войны России с Японией, когда большевики выступали как «пораженцы», то есть ратовали за поражение своей страны, так как национальная катастрофа открывала путь к революции. Она одна, по мысли ленинцев, могла решить все назревшие проблемы Российской империи. Эту же идею стал проповедовать Ленин в 1914 году. «С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России, наименьшим злом было бы поражение царской монархии, угнетающей Польшу, Украину и целый ряд народов России».

Но на этом не остановился, пошел дальше к идее «превратить начавшуюся войну в решительное столкновение пролетариата с правящими классами», то есть к гражданской войне. Этот тезис развивал Ильич на диспуте с Плехановым, своим бывшим учителем, который причислял себя к «оборонцам», тем, кто считал, что в сложившейся ситуации, в условиях войны, следует обороняться от противника. Ильич не уставал везде повторять свою мысль, когда слышал в среде социалистов разговоры о пацифизме, необходимости прекращения войны, установления мира. «Неверен лозунг „мира“ — лозунгом должно быть превращение национальной войны в войну гражданскую». Подобными высказываниями Ленина пестрят его работы времен мировой войны, короче всего эта идея выражена в таких словах: «Пролетарский лозунг должен быть: гражданская война».

Поэтому, когда сегодня пишут и говорят, что Ленин и большевики не желали, мол, гражданской войны в России, все это опровергается сотнями высказываний самого вождя, который видел в гражданской войне путь к достижению главной цели своей партии — мировой революции — неважно какой ценой.

Была еще одна идея, к которой Ильич пришел в годы мировой войны: о «неравномерности» развития капитализма, что благодаря такой неравномерности можно прорвать цепь в ее наиболее слабом месте, то есть в России, где, стало быть, можно будет, вопреки теории Маркса, свершить социалистическую революцию, начав строить социализм. Тогда как Карл Маркс полагал: пролетарская революция должна случиться сразу в нескольких передовых странах Европы, поскольку иначе рабочим не удастся удержать власть в руках.

Времени у Ленина в годы мировой войны образовалось много. В Берне — собирал материал для своей книги «Империализм как высшая стадия капитализма». В ней вывел пять признаков этого самого империализма. Их поколения советских студентов заучивали, как таблицу умножения, узнавая, что есть «особая его стадия в трояком отношении: это капитализм монополистический, паразитический, или загнивающий, и умирающий». Этот ленинский перл до недавних дней тиражировался как заповеди.

А в то же время все советские люди, даже не выезжая за границу, видели по телевидению, в кино, как «красиво» загнивает проклятый империализм, который все никак не мог умереть естественной смертью, как ни старались мы ему помочь, устраивая во всем мире заговоры, гражданские войны, правительственные перевороты, прочие акции, финансируемые СССР за народный счет.

Это сегодня почти всем ясно, как ошибался Ленин, занимаясь теорией в стране гор и озер. Но на единомышленников его откровения производили неизгладимое впечатление, вокруг него сплачивался круг бойцов, намеревавшихся при первом удобном случае претворить в жизнь идеи и по части развязывания гражданской войны, и по части устройства социалистической революции с обязательной экспроприацией и прочими радостями, так хорошо известными.

В годы мировой войны условия жизни Ульяновых не изменились. Они жили в Берне на «маленькой чистенькой улочке, примыкающей к бернскому лесу». Летом отправлялись на горные курорты. В эти годы в семье случилось горе — в марте 1915 года умерла мать Крупской, жившая всегда с дочерью и зятем. Ей хотелось умереть на родине, но путь домой был закрыт. «Они часто спорили с Владимиром Ильичом, — пишет о матери дочь, — но мама всегда заботилась о нем». По желанию умершей ее кремировали. Мама эта приобщена была к революционной деятельности, ей приходилось шить приезжавшим за границу агентам партии «панцири», куда прятали нелегальщину, она же писала «скелеты» для химических писем, чему, очевидно, научила мать Надежда Константиновна.