Лев Колодный – Ленин без грима (страница 22)
Была ли это последняя провокация в его судьбе? Не попал ли он сам в сеть, расставленную чекистом Атарбековым по указанию Сталина?
Не начал ли Иосиф Виссарионович уничтожать бывших соратников, личных друзей и врагов именно с Камо? Не за ним ли последовал Склянский, заместитель Троцкого, загадочно утонувший на пляже; ученый с мировым именем Бехтерев, поставивший за день до внезапной кончины «плохой» диагноз генсеку…
…С венком от Ленина и Крупской, с венком от ЦК партии гроб с телом Камо опустили в сквере у Эриванской площади, где он совершил главный подвиг. Ну а что это был за подвиг, вы уже знаете.
Женитьба по заданию партии
Как марксист, вождь партии хорошо представлял, что произойдет с буржуазией после установления диктатуры пролетариата. Большевики не оставляли богатым права на существование, места на земле, намереваясь, по их словам, «ликвидировать как класс». Это, как теперь с высоты прожитых лет видно, на самом деле обернулось геноцидом собственного народа. Однако это не мешало Ленину поддерживать личные отношения со многими представителями из мира капитала и брать у них крупные суммы на партийные дела. Конечно, Ленин не говорил, какую участь он готовит своим доброжелателям после перехода власти к «революционному правительству», в котором для себя видел одну роль — главы.
С сызранским предпринимателем Ерамасовым знакомство произошло в Самаре в 1900 году. «Биографическая хроника» представляет его нам как «организатора революционных кружков в Сызрани». Спустя четыре года он предпринял поездку в Нью-Йорк, Лондон, Париж и Женеву для «установления связи с русскими революционными эмигрантами». Ездил за свой счет, не нуждался. Увлечение марксизмом не помешало предпринимательству. Спустя десять лет, как свидетельствует все тот же источник, Ленин обращается к Ерамасову за денежной поддержкой изданию газеты «Вперед». В 46-м томе Полного собрания сочинений опубликовано два письма Владимира Ильича А.И. Ерамасову с одной просьбой — о материальной помощи.
Сызранский «богатей» не отказал. Как пишет Мария Ильинична Ульянова, «связь с ним установилась крепкая, на всю жизнь. Не принимая сам непосредственного участия в революционной работе, он за все время подпольной борьбы снабжал партию средствами — он был тогда довольно богатым человеком, — и в трудные времена мы всегда обращались за помощью к Монаху, как прозвал его Ильич». Называл его Ленин также словами «волжский капиталист».
Чем кончилось меценатство для сызранского «довольно богатого человека», когда свершилось возмездие пролетариата?
Ясное дело — чем. Нищетой. «Не имея заработка, он находился в стесненных материальных условиях, — пишет М.И. Ульянова о Ерамасове советского периода, — но сам ни разу не написал об этом ни Владимиру Ильичу, ни кому-либо другому из членов нашей семьи — так велика была его скромность, — пока мы сами не разыскали его и не выхлопотали ему пенсию. После этого А.И. Ерамасов прожил недолго и весной 1927 года умер в Сызрани». Итак, влачил жалкое существование, болел, не решался напомнить о себе Ленину в Кремле.
Другой постоянный финансовый источник ленинской фракции — питерская предпринимательница Калмыкова — хозяйка большого книжного склада. В ее квартире Владимир Ильич жил, когда приехал в Питер после трехлетней ссылки. Он получал с этого склада книги, гонорары. «Биохроника» представляет хозяйку склада «известной общественной деятельницей». Она занимала просторную квартиру на Литейном проспекте. Ленин увлек Калмыкову идеей издания за границей газеты «Искра». Она приезжала к ссыльному Ленину в Псков, где «беседовала по вопросам, связанным с подготовкой издания будущей газеты». С пачкой денег, полученных именно от Калмыковой, наш вождь уезжает в первую эмиграцию.
Вот два эпизода из ленинской «Биографической хроники» за 1902 год.
Июль, ранее 12 (25)
Ленин пишет письмо А.М. Калмыковой с просьбой выслать 500 марок на расходы, связанные с изданием и распространением «Искры». (Письмо не разыскано).
Июль, позднее 12 (25).
Ленин получает письмо А.М. Калмыковой с сообщением о посылке 500 марок.
Были другие, не сохранившиеся письма с подобными просьбами, информацией Ленина о финансировании «Искры», расходовании партийных средств на имя А.М. Калмыковой, которой сообщались также подробности партийных разногласий, приведших к расколу едва зародившейся партии.
Если у сызранского источника была кличка Монах, то у питерской Калмыковой кличка не менее выразительная — Тетка. Александра Михайловна Калмыкова, по словам Крупской, «начинала учительницей воскресной школы». Как и сызранский Ерамасов, питерская Калмыкова хранила преданность революционным идеалам, что не мешало ей ворочать капиталами и содержать на свои деньги ленинскую «Искру». В «Воспоминаниях» Крупская не забыла о ней:
Да, вспомнил о поверженной Тетке ее бывший пансионер. Теплые слова для нее нашел. Но деньгами не ссудил, за границу лечиться не отправил, а ведь как был ей обязан!
О Калмыковой, как о человеке, сыгравшем важную роль в жизни Ильича, Крупская говорила в январе 1924 года в Горках мужу перед его смертью, когда они подводили итог жизни. Ленин слушал жену внимательно, мотал головой. Но при всем желании ни сказать ничего, ни помочь ничем не мог. В утешение получила Калмыкова после кончины своего протеже письмо Крупской с прощальным приветом от Ильича. И на том спасибо.
Как видим, и питерская Тетка, и сызранский Монах умирали в бедности, одиночестве, по-видимому, восприняв печальный финал как историческую неизбежность.
Тысячи рублей Ерамасова и Калмыковой, как и других финансистов партии, предпринимателей средней руки, бледнеют перед суммами, что вливались в партийную кассу из такого денежного мешка, какой был у фабрикантов Морозовых.
Об их богатстве дают представление национализированные коллекции картин, фарфора, построенные ими в разных концах Москвы дворцы, среди которых один выделяется «мавританской» архитектурой на Воздвиженке (бывший Дом дружбы
В этом дворце Савва Морозов прятал от полиции большевика Николая Баумана и других революционеров. Из своих миллионов ссужал средства для издания все той же «Искры», каждый месяц в течение нескольких лет передавал по две тысячи рублей на ее нужды.
Савву видели не только в мануфактуре, которая была одной из лучших в России, но и за кулисами Художественного театра, одним из директоров которого он являлся. В своем дворце принимал отцов города, крупнейших писателей, артистов, казалось, вся Москва в его руках. Весной 1905 года он уезжает за границу, в Канны, и в номере отеля 26 мая пускает пулю в сердце.
Какое это имеет отношение к деньгам ленинской партии? Самое прямое.
«В этой смерти есть нечто таинственное, — писал друг Саввы Максим Горький. — Савва Морозов жаловался на свою жизнь: „Одинок я очень, нет у меня никого. И есть еще одно, что меня смущает: боюсь сойти с ума. Это знают, и этим тоже пытаются застращать меня. Семья у нас — не очень нормальна. Сумасшествия я действительно боюсь. Это — хуже смерти…“»
Прежде чем выстрелить в себя в «Рояль-отеле», Савва застраховал жизнь на сто тысяч рублей и завещал эту сумму… красавице актрисе Марии Андреевой, в те годы гражданской жене Максима Горького. Компания выплатила страховку за самоубийство. Эти сто тысяч Мария Андреева передала ленинской партии, в которой тайком от друзей-актеров пребывала, превратив номер в гостинице, где жила с Горьким, на углу Воздвиженки, в пиротехническую лабораторию и склад боеприпасов.
Эта очаровывавшая поклонников талантом и красотой дама писала:
«В квартире у меня была организована лаборатория по изготовлению так называемых болгарских бомб. Делать их учил Эллипс, учил он множество народа — всех не упомню, но в том числе и Черта, и дядю Мишу, и Николая Павловича Шмита-краснопресненского. Лаборатория была в узенькой комнате позади кабинета Алексея Максимовича, с выходом только в этот кабинет».
На такой пороховой бочке сидел и творил в 1905 году «Буревестник революции».
Но сто тысяч Саввы Морозова — не самая крупная сумма, попавшая от Морозовых в руки партии Ленина. Савва Морозов познакомил однажды Максима Горького с племянником, студентом Московского университета Николаем Шмитом, внуком Викулы Морозова, чьи капиталы унаследовал молодой человек, учившийся делать бомбы.
Его особняк и квартира, фабрика на Пресне стали явками, базами первой русской революции. Николай Шмит вооружил дружину, купив на двадцать тысяч рублей маузеры, незаменимые для уличных боев, которых не было у московской полиции.
«Помню переданные мне Н.П. Шмитом десять тысяч рублей на боевое дело. Это было на квартире А.М. Горького», — пишет член МК РСДРП А. Войткевич. Подобные эпизоды рассыпаны на страницах разных воспоминаний.